Апокалипсис. Такое ёмкое слово, универсальное для обозначения бесконечного множества вещей. В христианстве это текст – откровение, со словом же «Армагеддон» оно употребляется в значении конца света или катастрофы планетарного масштаба. У каждого, безусловно, хотя бы раз в жизни случался свой собственный конец света. И здесь уже не до обозначений и терминологии, ведь для каждого человека апокалипсис – свой. Для кого-то это вспышка солнца или разразившаяся вирусная эпидемия, для кого-то всё сводится к нашествию зомби, а для кого-то "Армагеддон" – лишь череда личных трагедий, что сбивают с ног и вышибают из лёгких воздух. Трагедий, после которых нет никакой возможности жить дальше как ни в чём не бывало. Трагедий, из которых не так-то просто выбраться живым и здоровым. Чаще – побитым, истерзанным, с ощущением гадкого, липкого, вязкого на душе. Реже – поломанным настолько, что всё, кроме самого факта выживания, теряет свою важность.



Музыка и сама походила на магию, посильнее, чем та, что держала Леголаса вниз головой. Окутывала собственными сетями, разорвать которые было сложнее, чем освободиться от невидимых глазу верёвок. Песня быстро ускользала из памяти, но продолжала звучать внутри эльфа, будто сердце качало по венам не только кровь, но вибрации туго натянутых струн. Удивительно, но она лишала лихолесского принца желания бежать, как только ему предоставится такая возможность. Если вообще она у него появится. Незнакомец был твёрд в своём намерении не дать свободы своему пленнику, и Леголас это понимал. Но цели... читать дальше


Рейтинг форумов Forum-top.ru

Crossover Apocalypse

Информация о пользователе

Привет, Гость! Войдите или зарегистрируйтесь.



run boy run

Сообщений 1 страница 10 из 10

1

— RUN BOY RUN —
Enoch O'Connor, Jacob Magellan Portman
[mphfpc]

https://i.imgur.com/tzicYcB.jpg https://i.imgur.com/m0PATuz.jpg https://i.imgur.com/0BN7Gym.jpg

— Описание эпизода —

tomorrow is another day
and you won’t have to hide away
you’ll be a man, boy
but for now it’s time to run, it’s time to run

+2

2

...Тело Джейкоба содрогнулось как от озноба, хотя само по себе было разгоряченным, как всегда бывает после сна. А затем он проснулся. Хоть и не сразу понял, где именно. Он еще не мог как следует раскрыть глаза и осмотреться.
Но стоило попытаться повернуться с бока на спину, как следы от кнута разом напомнили. Напомнили о собственном странном поведении. О перепадах настроения Еноха.
Его взгляд был жутким. И болезненно голодным, но будто бы немножко обреченным.
И Джейкоб не чувствовал себя прощенным. Но почему?..
Едва ли О'Коннор так злился из-за сломанной куклы. Может, он разочаровался в Портмане как в возможном пополнении коллекции?
Почему-то мысль о разочаровании Еноха сдавливала горло и заставляла еще сильнее болеть следы от кнута. Но с чего ради?..
А впрочем, почему и нет?.. Джейкоб попытался, пока вполне успешно, убедить себя в том, что ему необходимо как воздух одобрение каждого в петле. Маленькие не в счет, они сразу отнеслись к нему лояльно. Если дома, в школе, Джейкобу было чхать на мнение сверстников, и грешным делом он иногда возносил себя над ними по разным причинам (но никогда - из-за достатка), то здесь он должен доказать, что достоин считаться своим среди своих.
Но как?..
У него нет никаких внешних особенностей. Впрочем, не сказать, что Портман хотел бы обладать например зубастым вторым ртом на затылке или третьим глазу на лбу. Но при этом он и чисто внутри себя не имел ничего из ряда вон выходящего. Он не мог управлять стихиями, животными, растениями, не мог давать жизнь куклам, не видел вещих снов.
Он был лишь нескладным, тощим, слишком высоким и при том обладал для подростка еще довольно детскими чертами лица. Несуразный длиннолапый щекастый заяц.
Не смог даже как следует, молча перетерпеть то, на что сам напросился.
Не удивительно, что Енох разочаровался [Портман отчего-то был уперто в этом уверен, и это еще сильнее гвоздями вбивало его самооценку к уровню ниже плинтуса.
Джейкоб, уже поднявшись к этому времени с постели и подойдя к окну, досадливо сморщился от своих мыслей, уставился невидящим взглядом на горизонт. Серо-сиреневые, лавандовые акварельные пятна отступали под натиском бледно-оранжевых и алых, что становились все ярче. Джейкоб осторожно открыл скрипучую занозистую раму окна и тут же, конечно, одну из этих заноз ощутил воткнувшейся в палец, довольно глубоко.
Его дедушки тут давно не было. Неужели никто не проветривал эту комнату после его ухода, ни разу во всем доме не проводили небольшой косметический ремонт?..
Он насупился и кое-как вытащил занозу зубами, а потом прикусил пострадавшее место на пальце и лизнул, в прострации глядя в окно. С улицы в комнату проник влажный тяжелый воздух, несший ароматы цветов из сада Фионы. Сладковатость роз кружила голову и была почти осязаема на вкус - как плотно взбитые, взбитые сливки, крем для торта, мгновенно тающий на языке.
От всех этих мыслей ему захотелось есть. И как раз  вовремя он ощутил, как из-за двери, сквозь едва заметные щели, проникают запахи готовящегося завтрака.
Вскоре прозвенел и колокольчик, созывавший всех к столу. По коридору стали разноситься звуки шагов и голосов. Джейкоб чувствовал одновременно голод и озноб. Натянув снова толстовку поверх рубашки, несмотря на все еще горящие и живые ощущения боли, тянущей и кусающей, каждый раз, когда широко разводил руки или приосанивался либо сутулился, он дотянул язычок молнии до самого подбородка - воротник был высокий.
Он вышел из комнаты и отправился в ванную, чтобы умыться, и вода обожгла холодом горящее все еще со сна лицо. Он намочил случайно и волосы, и теперь выглядел лихорадочно взмокшим. Посмотрев на себя в зеркало, он фыркнул и потом вздохнул с горечью.
...Завтрак был потрясающий, но даже брусничный джем и  мягкий хлеб с мелкими кусочками дробленных орехов, от которого еще шел пар тепла, не принесли Джейкобу улучшения настроения. За завтраком он был мрачен, задумчив и даже будто пришиблен.
Мисс Перегрин каким-то чудом [своей строгостью и чем-то гипнотическим] заставила прийти на завтрак даже Еноха, аргументируя тем, что завтрак самый важный прием пищи за день.
От его присутствия Джейку стало еще более зябко.  И горько от чувства собственной никчемности и заурядности. Хотя казалось бы - отчего? Над столом царила тишина.
Вскоре после завтрака Джейкоб подошел к мисс Перегрин и предупредил о том, что ему  нужно выйти из петли и пойти проверить, не потерял ли его отец. Она по-прежнему считала, что ему лучше оставаться здесь, но не запрещала уходить. Просила лишь возвращаться в петлю, ведь и дедушка ему сказал, что его место тут.лишь здесь он в безопасности...
Но Джейкобу все меньше - и если честно, от этого было довольно больно и обидно - верилось, что у него правда есть право находиться здесь, со всеми этими детьми.
Ему казалось, что он везде лишний, нелепый, неуместный...
***
Его вызвалась проводить Эмма. Зачем - он не понимал. Она шла рядом громоздкими шагами в ее тяжелых туфлях и без конца что-то щебетала. Джейкоб был в такой глубокой прострации, что как-то пропустил момент, когда она замолчала. Но при этом она вдруг припечатала его к стволу дерева. Он уж было подумал, что она слышала чужие шаги и готовится к нападению врагов [смешно - что она может сделать против кого-то?..], поэтому лишь стиснул зубы и промолчал, встретившись спиной с твердой ребристой поверхностью.
Но тут девушка прильнула ближе, густо краснея, и то смотрела на него, то отводила взгляд. Будто решалась. Наконец, она приподнялась, потянулась к его лицу.
Джейкоб такого не ожидал. Но подумал о том, что он не против. Он уже было готов наклониться или же приподнять ее и дать робкому поцелую случиться. Но тут она его уничтожила.
- Эйб... - имя его дедушки сорвалось с ее губ и обожгло его шею.
Джейкобу словно сверху на голову вылили бочку ледяной воды. Он дернулся и поднял голову, и макушка блондинки теперь едва касалась подбородка Джейкоба. Он тяжело шумно дышал и хмурился.
- Я не Эйб, - довольно холодно произнес он. Потом настойчиво нажал на ее плечи ладонями, заставляя опуститься с цыпочек и встать ровно.
- Ну перестань... я всего лишь... - она смотрела непонимающе.
Он не дал ей договорить:
- Пожалуйста, иди домой. Я приду позже.
Он не хотел ругаться. Но тут она сказала то, чего он не ожидал от такой нежной и ласковой с виду девушки:
- И это меня еще считают принцессой и неженкой. Вы все такие в вашем времени или ты один?.. твой дедушка был великим. Ты должен радоваться,  что у вас есть какое-то сходство. А не обижаться как девчонка!
Отлично. Еще и отчитали. Настроение стало совершенно отвратным.
Лишний раз убедился, что он слабое сентиментальное посмешище... Даже девушки-легче-воздуха так считают.
Он подумал о том, что предпочел сейчас ощутить на себе странный и до смерти пугающий голодный взгляд Еноха, хоть и не совсем еще понимал все тонкости и возможные риски-последствия этого взгляда...
Джейкоб не нашелся, что ей ответить. Судорожно вздохнув, он отодвинул девушку и пошел к выходу из петли...

+1

3

Отбило тяжким часовым гудом в виски два после полуночи.
На месте сна – ведьмовской хоровод теней под медные бубны, вгрызающиеся во тьму проблески алого, огненного, рдяного, точеными иглами с искоркой-бусиной гранатовой руды – под веки, насквозь. Душно, липко, режуще пахло – кровью, тяжело, сытно – дождем.
Льнут простыни к пышущему каленым жаром телу, скребется мышиными коготками по полу стылый колодезный сквозняк, холодно, жарко, голова что свинцовый оплавок давит на сбитую, вспревшую подушку утроенным весом, полнится бредом как крутым кипятком – талая вода, густо с сукровицей перемешанная, солоно от нее на распухшем языке.
Енох жмурил глаза, комкал в пальцах грубую ткань до треска, силясь уснуть – да куда там, только сильнее душу себе растравливал, глубже тянуло в омут, льдистый, с прозрачной синьцой по кромке, о которую легко ладони раскромсать до костей, медленно, чувственно обнажающихся сквозь твердое мясо. Мутная, хворая чертовщина, ядовитая поганская пляска болотных огневок, растекающаяся по телу невыносимым жжением, жестокой горячкой выжирающая в груди дыру. Головней тлеет в ладони призрак рукояти хлыста, давит, сожмешь – и почувствуешь на натертой до мозолей коже драконью чешую плетения. Не ночь – пытка, рвущая жилы на дыбе, как ни ляг – все неудобно. Хоть лбом о стену колотись, хоть вой как цепная псина на лунный огрызок, тоскливо, отчаянно, по живому, болящему, а не унять себя. Енох матерился сквозь зубы, скалился, не размыкая воспаленных горящих глаз, со злостью терзал в кулаке край простыни.
Не хотел думать. Не хотел снова окунаться в густой, налитый терпкой, бруснично-кровавой яростью дурман прошлого вечера. Не хотел пестрого мельтешения образов, расплывающихся по краям, засвеченных, грязных, тянущих из нутра то самое... нефтяную черноту с полынным вкусом безумия. Не хотел видеть на внутренней стороне черепа размашистые штрихи красного по узкой бледной спине, по мелкой агатовой крошке родинок на худых острых плечах. Не хотел вспоминать, как пахло растворенное в воздухе тепло тела Портмана. И, сам себя ломая, думал, думал, думал... Пока не рванулся наружу сипящий рык, тупая безнадега зверя, попавшегося в капкан, ощерившегося на лапу, искалеченную воняющим ржавчиной и смертью железом – отгрызть...   
Скинул с себя одеяло, поднялся рывком. Из распахнутого в ливень окна дышало зеленой водой, остро, яблочно па́рило жирным черноземом, хоть руками черпай, загребай вместе с тугими, не по-летнему студеными струями. Доски на полу разбухли от влаги, перестали скрипеть под шагами, весь дом притих, вобрал в себя дождь как губка, пропитался им до самой макушки, истерся, посерел. Енох когда-то очень любил это короткое время до оборота петли, полнящееся удивительно внятным персональным одиночеством, но сейчас оно давило как схлопнутое в себе пространство тюремной камеры. Словно воздух выкачали прямо на излете в горящие легкие. О’Коннор не болел уже лет девяносто. Что происходит? Вопрос, сама вероятность ответа на который вызывала продирающий озноб по хребту.
К черту, к черту все это.
Нужно успокоиться. Остыть.
Босые ступни мгновенно замерзли, когда Енох беззвучно спустился на первый этаж и вышел из Дома. Зрелище перезапуска петли давно не вызывало в нем никаких эмоций; движение в небе – плохо смонтированные кадры с продолговатым пятном черноты на том месте, где сброшенная бомба подходила к критической точке невозврата и устремлялась обратно, в утробу низко пришпиленного к облачному полотну бомбардировщика. Когда-нибудь судьба сама сделает оборот вокруг петли, пусть и с опозданием на несколько десятков сворованных у нее лет. Ерунда. Капля в море, вмещающая в себя их слишком долгие жизни. Где-то под ребрами шевельнулась тоска, как сом взбаламутившая лежалую придонную тину. Станет ли Енох дожидаться или сам предложит времени нагнать его по ту сторону? Любопытно, сколько он протянет вне клейкого янтаря, сохранившего его тело диспропорционально юным относительно разума. День? Несколько часов?
Енох научился курить самые дешевые крепкие сигареты, привозимые «с континента», хотя пачке в его руках было уже лет тридцать – последняя вылазка в настоящее и последний раз, когда Виктор мог передвигать конечностями по своей воле. В ней оставалось еще штук пять на самые особые случаи, например, когда перед ним вставал выбор: от скуки сброситься с обрыва в море, насаживаясь на укрытые водяным одеялом скальные пики как бабочка на иглу, или там же, на обрыве, выкурить одну сигарету, оставляющую в глотке привкус топленой смолы и горящего угля, щурясь на солнце, через едкий сизоватый дым кажущееся не столь однообразно-раздражающим. Сейчас был как раз такой особый случай. Не с первого раза затлел кончик в просоленной ночной сырости, смешивая с пряным разнотравьем запах горелой бумаги и армейских фосфорных спичек. Навык подзабылся, и Енох выкурил первую сигарету в четыре долгих затяга, оставивших после себя только желание выкашлять съеженные легкие. Вторая - непозволительная в иных условиях роскошь, но сейчас без нее было не обойтись.
Вокруг – ночь, затянутая в грубый некрашеный лен облаков, тесная, душная, мускусная. Липкая как чистый говяжий смалец, до капли выжимающий эфирные соки из розового шиповника возле парадной двери. Пахучая, перенасыщенная. Такою за один глубокий вдох нажрешься до отвала; прослоилась скудным дымком – и стразу стало удобнее дергать ее в себя. Енох стоял, по самые лодыжки увязнув в молодой розмариновой «дичке» у стен оранжереи, перекатывая на языке сухую травянистую горечь, пока белое вино не разлилось у самой кромки любящихся меж собой близнецов – моря и неба. Если настроить зрение под определенным углом, видно сквозь зазоры меж древесных стволов, как ширилась и растекалась эта полоса переспелой испанской мальвазии по горизонту. Лихорадка отпускала медленно, волнами, оставляя лижущий нервы озноб да ледяную росу, от которой сводило ноги. Мыслей не было, выветрились, испарились, и стало так хорошо, что О’Коннор даже позволил себе улыбнуться.

_Горели стены, рассветом вымазанные в горячей голубиной крови, догорало, валилось внутрь себя пожарище между ребер, оставляя черные обрубки остова да гудящий жар под слоем белесого вспенившегося пепла. Енох одним махом, с головой окунулся в сонную прорубь, камнем уйдя на самую глубину, куда не долетает эхо видений и мыслей и где истончается пленка между сном и коматозным окоченением. Его нет и никогда не было, а был этот чистый, идеальный, стерильный вакуум, концентрация ничего.
Галлюцинации на обороте галлюцинаций. Опиумный дым под копчеными потолочными балками превращается в снег и тает в ладонях, побелевших от смертельного холода. Линии ума, жизни, сердца извиваются вывернутыми мясом наизнанку гадюками, ловят друг друга за хвосты и жрут, хрустя позвонками, чавкая, плюясь ядовитой слюной и желудочным соком. И не гадюки, а толстые канаты кишок, вывалившиеся из распоротого лошадиного брюха посреди поля русой гривастой пшеницы; подгнивающие на жаре, обжитые трупными мухами, сочные, влажные, сизые с зеленцой. Шевелятся в открытой костяной клетке, с усилием проглатывают собственное содержимое из червей, размякших органов и трупного гноя. Им – кишкам, мухам, личинкам, лошади – хорошо, им спокойно, им так как должно быть. Отрада для души наблюдать за тем, как разрозненное становится одним темным, теряющим очертания, расплывающимся целым. Зной обгладывает плоть с костей как запаршивевший пес, и, кажется, это его, Еноха, плоть и кости. Но ему все равно хорошо.
_до тех пор, пока на плечо не ложится чья-то узкая рука.
Он не желает признавать ее существования. Он хочет снова стать ничем. Или мертвой лошадью, оплывающей как воск посреди выжженных, низко сгибающихся полновесных колосьев. Или снегом, хотя плохо помнит, каков он на вкус.
- Мистер О’Коннор. – Голос мисс Сапсан звучит как кипящий на порогах ручей среди гор, ледников и злых каменных духов. Нездешне, переливчато, вкрадчиво, с подземным холодком у истока. Не голос, а заговор то ли на доброе здравие, то ли на скорую смерть. Свивается на шее малахитовой ящеркой, запускает когти под кожу. – Вы пропустите завтрак. А это, уверяю Вас, совсем не то начало дня, которого Вы заслуживаете. Нет-нет, никаких обсуждений.
Енох разлепил веки, моргнул невидяще. Фигура Птицы была как пятно чернил на широкой застиранной скатерти света, пребольно бьющего из окна по зрачкам. Какой, к черту, завтрак? Он уснул минут пятнадцать назад... Но движение ладони, коротко мазнувшее сухим теплом по плечу, словно вымывает из тела свинцовую тяжесть, кристаллизует мигрень, филином ухающую промеж висков. Руки мисс Сапсан крылатыми движениями взбивают у его головы кислый хлебный запах дрожжей и тертой моркови, вызывая какой-то неуместный, искусственный голод. Странная ворожба, сильная как хватка изогнутых хищных когтей, и Енох в ней, кажется, сейчас бессилен.
За завтраком главное блюдо – молчание, топленым солнечным маслом густо намазанное на стол, выпачкавшее собою тарелки, рукава и спины, желточными лужицами натекшее на дно золоченых десертных ложек. Енох сквозь тянущую к полу тупую сонливость не почувствовал вкус еды, даже не запомнил, над чем именно с раннего утра колдовали дежурные по кухне во главе с директрисой. Послушное аварийной автоматике тело действовало отдельно от разума, дрейфовавшего между зацикленной нестойкой реальностью и дремой, будущей по физическому составу куда материальнее, чем, например, вилка с насаженными на зубья блескучими хлопьями света. Портман действительно здесь или только снится? Действительно ли на радужке его глаз преломляется и блекнет с поворотом головы глубокий сумеречный оттенок, случайно попавший в расстроенный фокус внимания О’Коннора? Или он это придумал?

Раньше Енох не замечал, что полдень в гостиной с задернутыми шторами похож на стоячую озерную воду. Он теплый как парное молоко, чуть солоноватый, прозрачно-зеленый, в нем легко утонуть, увязнуть в густой цветущей ряске нездоровой дремы. Он вообще редко здесь бывал. Все обитатели Дома так или иначе, гласно или негласно отделяли себя от остальных, и уже давно превыше всех прочих личностных качеств ценилось уважение к границам чужой территории. «Семья», о да. Одна большая дружная волчья стая. Как им самим не смешон этот радостный щенячий пыл, лавиной сошедший на новичка-янки?
Черт, только не про него.
Книга – перечитываемый по бесконечному кругу сборник произведений Льюиса Кэрролла, выламывающих рассудку суставы в обратном направлении – словно прибавила в весе, строчки выскальзывают за пределы страниц, стекают на половицы пролитой камфарой на спирту, собираются в сгустки, пачкают ослабевшие пальцы в ритмичном, пахучем абсурде:

'Это Снарк!' - долетел к ним ликующий клик,
Смелый зов, искушавший судьбу,
Крик удачи и хохот... и вдруг, через миг,
Ужасающий вопль: 'Это - Бууу!..'

И – молчанье... Иным показалось еще,
Будто отзвук, похожий на "-джум",
Прошуршал и затих. Но, по мненью других,
Это ветра послышался шум...

Ружейным выстрелом грянула входная дверь.
Эмма – торнадо из бледно-небесного хлопка, вишневого румянца и ярости – едва не летит даже в своих башмаках, проносится по коридору, влетает в гостиную, хватает маленькую декоративную подушку с дивана и затыкает ею глухой долгий вопль.
- Ты чего?
Вопрос вырывается от неожиданности, в последнюю очередь Еноха заботят проблемы Блум, ему скорее было бы любопытно узнать, какого черта она его почти_разбудила. Эмма дергается, смотрит на него с таким же раздраженным непониманием... и тихо рычит сквозь зубы:
- Пор-рррртман...
О, черт. Похоже, на некоторое время пресловутый внук Эйба станет его личным проклятием.
- Рассказывай.

+1

4

...Когда Джейкоб вышел в акварельно-серую меланхолическую серость острова-вне-петли, сквозняк остро и влажно скользнул под одежду холодным лезвием меча. И это лезвие даже плоской своей стороной - бередило рубцы от кнута. Словно ожоги от холода. Словно сосулькой по спине проводят с силой, самым кончиком поверх следов от порки... По телу прошла волна дрожи - и оставила странно уставшим, оставила ему ощущение долгой простуды, хотя он не болел вовсе. Но ночь полубессонная и с кошмарами давила на глаза и грудь, заставляя дышать ртом, как будто только что тонул, а вынырнув, жадно хватает воздух всем чем можно и отфыркивает воду.
Тонул?.. Действительно. Но в чем?..
В странных ощущениях чужой власти над собой. Почему позволил Еноху эту игру?.. Предлагал ведь ему просто найти материалы или что-то в таком роде. А в итоге испугался того,... что прослывет трусом если не даст высечь себя как послушника в церкви... И все из-за того, что и до того не выспался, и ляпнул какую-то глупость. И поперся ночью в мастерскую самого угрюмого типа в петле... весь вчерашний день и ночь это нечто странное.
И почему-то этот чудной взгляд, жадный, хищный, отчаянный, не выходил из головы. Карие как земля. Земля, в которой можно выкопать добротную могилу для него, для Джейкоба...
Джейкоб потряс головой, пытаясь вытряхнуть эти мысли. Но помогло не это, а какое-то жуткое ощущение,  хоть оно было с ним лишь на пару мгновений. Все внутренности скрутило, а в глазах потемнело. Он сдавленно охнул и уселся на сырую землю. Когда же перед глазами перестали мелькать белые и черные пятна, то он наконец осмотрелся. Ничего кроме скал и скудной промерзшей растительности. Над головой особенно отчаянно и сердито кричали птицы. Джейкобу казалось, что они приняли его за умершего и сейчас спикируют и начнут клевать... поедать заживо.
Но нет, они не нападали и лишь верещали. Только он поднялся,  как услышал за спиной приближающиеся шаги. Он лишь собрался обернуться хоть через плечо, как его окликнул отец:
- Джейкоб! Джейкоб Портман! Где ты был?! - отец был зол и напуган. Джейк понял, что лучше повернуться к нему полностью, что он и сделал. Но никак не мог придумать, что ему ответить. Отец тяжело, часто, не полно дышал, оглядывая его и посекундно поправляя очки.
- Ты где был?! Только не ври, будто в гостинице! Хозяин уже сказал мне, что обе эти ночи ты провел точно не в номере! И весь вчерашний день тоже!
Джейкоб глупо поморгал и неуверенно посмотрел отцу в глаза. Да уж, ночевать в петле изначально было поганой идеей. Как он мог быть так глуп, чтобы не подумать о том, что отец решит наведаться и что ему расскажут про отсутствие сына в течении... полутора суток?.. Идиот.
- Я... я был... я поругался с теми мальчишками, потому что они несли чушь про призраков. Такие большие, а верят в чушь... А потом я заблудился на острове и ночевал в пещере... Все хорошо.
Джейкоб понимал, что после такого дикого бредового рассказа и сам бы не поверил в свою последнюю фразу. Но больше ничего не шло ему в голову. Отец ошарашенно и еще более обеспокоенно уставился на него, но ничего тоже не мог сказать. Тут на них обоих налетел ветер. Он пронизывал до костей, и Джейкоб снова ощутил себя заболевшим. Голова гудела и наливалась жаром, будто в нее вдохнула пламя Оливия. Они даже оба не сразу заметили, как начал накрапывать мелкий дождь. Но потом Джейк ощутил его как иглы, падающие сверху и яростно втыкающиеся в его скальп. Его тело опять пережило волну мелкой дрожи.
А потом он услышал вздох отца и ощутил, как тот похлопал по его спине. Портман-младший едва сдержал осипший стон, который мог бы перейти и в приглушенный досадливый рык.
- Ты весь трясешься. Пошли быстрее. Тебе нужно хоть немного горячей воды и сухая одежда! - отец уже, кажется, не злился. Но отчего-то его переживание пугало Джейка еще больше. Одно дело наорать в ответ, когда родитель орет на тебя. И совсем другое, когда не знаешь, что делать, если родитель больше не ругает, а нервничает...
Идиотская вышла ложь. Теперь отец никуда его без присмотра не отпустит, наверняка. Как можно отпустить куда-то шестнадцатилетнего каланчу, который [якобы] заблудился и ночевал бог ведает где?..
Но Джейкоб слишком устал, чтоб и дальше думать об этом. Он все больше убеждался, что простуженность ему не померещилась...
Там, в гостинице, он смог принять горячий душ и переодеться так, чтобы отец не увидел следы кнута. Однако пришлось постараться, чтобы убедить отца, что он не падал и ничего такого...
После он без аппетита проглотил обед в гостинице и даже не ощутил вкуса, не осознал и не запомнил, что вообще ел. Попытка прочесть хоть одну страницу сборника рассказов Кортасара не увенчалась успехом. И в итоге он уснул, а книга осталась лежать раскрытым зевом вниз на его груди...
На сей раз кошмары все так же не оставили его в покое. Сначала ему снилось, как Эмма со смехом поднимает его вверх, а когда он сам зачем-то попытался поцеловать ее неуверенно - она скидывает его вниз. Смеясь и всхлипывая... На полу он очнулся уже в теле разбитой марионетки, ощущает ее боль как свою... Потом Енох кончиком хлыста подхватывает его и подбрасывает вверх...а там, разумеется,  его подхватывают и разрывают на куски голодные птицы, одна из которых точно Енох.
Просыпаясь с сиплым вскриком, он чуть не падает м кровати. Отец что-то тараторит и дает ему стакан с водой, которая почему-то шипит. И он поправляет одеяло... Выпив раствор, Джейкоб довольно быстро засыпает снова.
На следующий в петлю он приходит - в странноватом состоянии - не совсем уже болен и не совсем еще здоров. и быстро ретируется. Сегодня он не хочет нервировать отца.
Да и сил веселиться и расследовать дедушкины тайны пока нет...
Остается лишь снова уснуть носом к стене, закутавшись в одеяло почти с головой...

+1

5

У Милларда просто ужасающий почерк. Не почерк, а почти непрерывная линия со странным наклоном влево, где буквы выделены схематически, несколькими скупыми изломами. Пришлось потратить немало времени, чтобы расшифровать это безобразие, а к помощи самого Наллингса Енох предпочел не обращаться – не для того он хотел выбрать самое уединенное место на острове, где разумная и неразумная жизнь сведена к минимуму. За бесконечно долгие десятилетия, проведенные на Кэрнхолме, он изучил остров и неширокий циклический разбег его жизни не лучше и не хуже любого другого обитателя Дома странных, кроме, естественно, самого Милларда, но теперь ему требовалось нечто большее, чем просто иллюзия одиночества. Давно научившись загонять на самое дно осознанности гулкое биение чужих сердец, слабыми толчками отдающееся где-то в основании черепа (будто там шевелится свернутый в тугой узел, обросший иглами зародыш хищной мигрени), сейчас Енох совершенно не желал его слышать. Ему нужна была полная внутренняя тишина. Как она была нужна Жану-Батисту Греную, клещом залегшему в глубокую спячку сознания где-то между небом и камнем. И неожиданно записи Наллингса оказались весьма полезны, О’Коннор был вынужден признать это даже вслух.
Таких мест оказалось немного. Одно из них – заброшенный дом в нескольких милях от деревенской пристани, у песчаной косы, бледным  языком проникающей глубоко в море, похожее на широкое стальное лезвие дамасской ковки. У горизонта, докуда хватало глаз, густилась багровая, набравшая тяжелой воды грозовая вата, изредка и беззвучно посверкивали, как искры в испорченной проводке, удивительно ровные, будто вычерченные по гигантской линейке разряды электричества. Внутри стен, заплесневелых, выеденных крысиными зубами времени до музыкально свистящих на сквозняке пустот, не было ничего, кроме тишины и покачивающих кулаками соцветий, жестких как лошадиная грива зарослей дикого лука. Просоленная земля давно сожрала половицы вместе с черепичной крошкой и обломками потолочных балок, оставив от дома голый обветренный скелет. Ни птицы, ни даже вездесущие грызуны не селились в этой мертвой кирпичной коробке, и единственное сердце, которое Енох смог услышать за проведенные здесь неполные сутки, - его собственное, странно поднывающее, как будто в самой мякоти одного из предсердий засела маленькая, но крайне неудобная заноза.
На коленях сухо шелестел страницами выученный наизусть фолиант по патофизиологии. Дурак, прочел все имеющиеся в Доме книги за первые же десять лет... Птица не любила будущее и не приносила из-за границы петли ничего, что о нем хоть как-то напоминало, и, разумеется, за семьдесят с лишним лет библиотека ни разу не пополнилась, разве что бесполезными раскрасками и сборниками сказок для малышни. Даже то немногое, что удалось найти в домах местных жителей, было давно прочитано – несмотря на затруднения, связанные с тем, что томик со стихами Артюра Рембо, найденный где-нибудь в спальне фермера, пропахшей кислым женским потом и сырым самцовым волосом, или на полке у кровати молодой жены местного рыбака, с оборотом петли в одно мгновение буквально испарялся из рук. Им просто катастрофически нечем было себя занять, и день, растянутый в бесконечность, медленно кристаллизовал не только тела странных детей, но и то неясное вещество, что составляло обе их  души, сонные как рыбы в магазинном аквариуме. Мухи, схваченные янтарем, сотворенном из солнца, неба и тягучей, клейкой как вишневая смола безнадежности. Никаких сигарет не хватит, чтобы заглушить ощущение, обострившееся с приходом внука Абрахама до рези в животе; будто собственная смерть обманула, провела Еноха, забрав у него весь имеющийся капитал подлинности и оставив нечеткую копию (или даже копию копии), пришпиленную к мясной марионетке казенными канцелярскими скрепами.
От этого ощущения (и от внука Абрахама) Кукловод пытался сбежать весь день и полночи, погрузившись мыслями в насыщенный консервирующий раствор, непохожий на обычную глубокую задумчивость, а скорее на медленный выдох-анабиоз растения с первыми холодами. Над ним в прозрачной солнечной ванне полоскались и хлопали, будто потеряв что-то в невидимых воздушных карманах, ветряные флаги, несущие сильный зеленый запах воды и киснущих на берегу скомканных прибоем водорослей. Он наблюдал все с той же растительной неспешностью хода от внешнего впечатления к цепочке внутренних реакций, как меняются оттенки неба в оконных прорехах, в каждом – своя синь: с восточной стороны Еноху прямо в лицо заглядывал глубочайший и чистейший беспримесный ультрамарин, какой можно выхватить разве что фотографической рамкой из собственных пальцев;  запад растекался густо как пролитая тушь, замешивая на горизонте газовое пламя и мясную жилистую киноварь; лазурный север и юг можно было бы перепутать, не ползи по одной из стен цепкие как ящерицы, больные и полуголые побеги бумажного наощупь вьюна. Любопытные беспардонные сквозняки переворачивали страницы практикума туда-сюда, будто пытаясь вызубрить главу о нарушениях метаболической функции печени, трогали волосы и путали пряди на лбу, жгли сырым холодом щеки и забирались пальцами под воротник рубашки. Енох не чувствовал ни голода, ни сонливости, и, кажется, мог бы провести вот так несколько суток – лениво скользя разумом в придонной тине, не ощущая себя принадлежащим ни к одному из миров, живому или мертвому, но даже это состояние не спасало его от малодушного любопытства, пусть и притупленного до минимума, но – грызущего, подтачивающего изнутри как короед. О’Коннор не желал себе в нем признаваться, однако это было все равно что отрицать существование собственной «странности». Бесполезно и глупо.
Ему нужно было знать, где сейчас находится и что делает этот проклятый янки.
Вернуться в Дом сейчас означало бы сломать свою гордость как трухлявый сучок об колено, и Енох только на ней продержался ровно до момента перезапуска петли, не обратив ни малейшего внимания на пронесшуюся над головой небесную фантасмагорию. Было около трех ночи, когда он открыл дверь в свою комнату, едва не убившись на лестнице, неожиданно скруглившей под подошвой скользкую ступеньку, и чуть не перебудив обитателей Дома закушенной вместе с языком крепкой армейской матерщиной. С каким-то постыдным облегчением сдирая с себя полурасстегнутый пыльный кардиган вместе с рубашкой, цепляющейся манжетами за запястья хваткой утопающего, рывком вынимая пояс из брюк – срочно в ванную, пусть там вода как из колодца, ему просто необходимо соскрести с себя пару слоев кожи, чтобы иметь хотя бы призрачный шанс на сон – Енох сперва не расслышал тихого стука в дверь. Но стук повторился, неуверенный и со странными, слишком длинными паузами, будто стоящий по ту сторону каждый раз сомневался, а стоит ли ему это делать. Почему-то Енох подумал, что это Портман, и едва не свалился боком на кровать, с утроенной скоростью пытаясь надеть одновременно и кофту и рубашку, однако приглушенный до чуть слышного шепота голос был ему более чем знаком.
- Енох, надо поговорить, это срочно.
Гораций выглядел на удивление бодрым и полным энергии, не уменьшала впечатления даже его кошмарная пижама в каких-то диких оборках, уместных разве что в наряде придворной дамы времен Филиппа Орлеанского. О’Коннор смерил тяжелым взглядом нескладную низенькую фигуру Сомнассона и прошипел сквозь стиснутые зубы:
- Чего тебе? Видел, сколько времени?
Гораций ничуть не обиделся, вместо ответа просочившись между Енохом и дверным косяком как уж, прошел в комнату и замер в скованной позе у изголовья кровати, обхватив запястье правой руки нежными девичьими пальцами левой.
- Я знал, что ты не спишь. А даже если бы спал, пришлось бы разбудить. Это срочно.
- Ну что? – Енох начинал терять терпение, коего и так был невеликий запас, к тому же он как будто назло Горацию и всему миру резко захотел спать. – Выкладывай это свое срочное и проваливай из моей комнаты.
- Грубовато, - после недолгой паузы Гораций выпрямился и разжал пальцы на запястье, как будто несдержанность Еноха придала ему моральных сил. – Хорошо, постараюсь быть кратким. Завтра вечером тебе нужно будет выйти из петли и спасти Джейкоба Портмана.
Енох молчал, сложив руки на груди в очень тесный, почти болезненный замок, и ждал продолжения этого феерического бреда. Гораций рефлекторно дернул плечом как жеребенок, отгоняющий со шкуры кусачий гнус, и съежился обратно в сутулый комок нервозности и неуверенности.
- Ему что-то угрожает. Я точно не уверен, что именно, но ему нужна твоя помощь.
- Моя помощь? С чего бы это великолепному внуку Эйба могла потребоваться именно моя помощь? Почему ты не рассказал об этом Птице?
Сомнассон впервые на пару секунд встретился глазами с Енохом. В голосе этого нелепого парня, поневоле глядящего в будущее, не было ехидства или надменности, зато было глубокое понимание и даже сочувствие.
- Мне кажется, ты не хочешь знать ответы на вопросы, которые только что задал.
Енох невероятным усилием перехватил горячей штормовой волной накативший порыв взять Горация за ворот его девчачьей пижамы и спустить с лестницы. Но тот, будто угадав намерения О’Коннора, в той же верткой ужиной манере проскользнул к двери и растворился в черноте лестницы, только поскрипывали под его легкими шагами старые лакированные ступени.
У Еноха не осталось иного способа выплеснуть бурлящее кислотное бешенство, кроме как дойти до ванной и оттереть себя жесткой мочалкой едва не до мяса.

+1

6

...Жизнь, видимо, решила хорошенько поиграться с Джейкобом, который к подобному не привык от слова совсем. Все, что происходило со смерти дедушки девять месяцев и теперь здесь, на острове, в петле - несло все больше загадок и путаниц. Особенно после странной ночи в подвале у Еноха.
Еще и потому, что целую неделю после заданной Джейку порки О'Коннор от него тщательно прятался. Джейкоб почти совсем не видел его, когда приходил в петлю. То, с какой обидой, смутно смешанной с чувством вины и стыда, на него смотрела Эмма - прибавляло причин неврастении Джейкоба.
Что за игры они устроили?.. Что они с ним творят?
Чего все эти люди от него хотят?..
[На кой черт он сюда приехал? Дедушка говорил искать помощи у Птицы, а она скрытничает... Незнание дает защиту отнюдь ненадолго, все это бред, все бесполезно.]
Простуда застряла на одной поганой стадии, не развиваясь в болезнь, но и не отступая до конца. Возможно, это все от его раздражения и нетерпеливости. А может, дряной климат на острове [или контраст погоды по разные стороны петли]. Либо все сразу. Усталость с дикой слабостью и вспышки энергии, озноб и жар накатывали попеременно. Добротно приправляемые приступами головной... и боли в животе - то самое странное ощущение, когда все внутренности завязывались в тугой узел - периодически снова накатывали, когда он бродил по острову вне петли. Иногда ему чудилось чье-то присутствие, но когда оглядывался, то никого не обнаруживал.
Приходы в дом мисс Сапсан тоже облегчения не приносили - все из-за тех же Эммы особенно - Еноха, который не пойми зачем так тщательно избегал [можно было подумать, что это Джейкоб его отодрал, кому тут еще надо прятаться!..]. И из-за разочарования. Он приехал сюда узнать тайны. А его только все пытались отвлечь прогулками к пляжу, еще куда-нибудь, делами по дому. Он не против помогать, он хочет быть полезным... Но все это уже явно указывало на то, что его считали наивным... и более послушным чем он есть. Уж всю-то жизнь заглатывать уловки он не собирается. Рано или поздно он взорвется - и устроит скандал. Он и так старался, очень долго, быть воспитанным.
Это совершенно ничего не дало.
Отец, к слову, усложнял задачу. На остров приехал еще один орнитолог, с более мощным оборудованием. Что сделал отец?.. Он снова сдался - и засел в баре. Он пил все больше. Джейкоб даже не знал, не захочет ли тот уехать с острова раньше времени. Тогда он в петле точно ничего так и не узнает.
Вариант "сбежать от отца ради секретов" вообще не считался возможным. Эйфория от реальности дедушкиных сказок давно исчезла под натиском сомнений, недоговорок и недоверия.
[Возможно,  это все глупо, по-детски, эгоистично и истерично - но он хотел бы узнать хоть что-то, хоть с кем-то, помимо младших поговорить - чтоб серьезно наконец-то - тогда бы напряжение и непонятные обиды хоть немного отступили].
[С кем-то? С Енохом, черт его дери. И узнать, зачем тот прячется и почему так странно оглядывал в ту ночь]...
***
...Джейкоб бродил в очередной раз по острову. Сегодня ему не хотелось идти в петлю. По крайней мере, пока. Тогда он попробовал снова сходить в тот дом, что был разрушен. Обшарив его, промерзнув до противной мелкой, но частой дрожи под влажными сквозняками, Джейкоб в очередной раз ничего не нашел. Тогда он, не задумываясь, побрел к пляжу.
...Вдруг его окликнул отец. Джейк остановился и обернулся, дожидаясь, пока тот подбежит.
- Сынок, где ты был? - он был чем-то весьма встревожен.
Джейк пожал плечами и неуверенно пробормотал:
- Да так. Изучал дом. Снова. Все без толку. Что-то случилось?..
- Д-да. Тут... зверски убили нескольких овец. Фермеры считают, что это сделали подростки. Опрашивают всех,
Кто младше двадцати лет. Я пытался объяснить, что ты не мог, но они хотят слышать это от тебя.

Папа тараторил быстро, запинаясь, по мере того, как они приближались к толпе людей и загону с овцами. Уже на месте Джейкоб смог рассмотреть - около десяти овец лежали навзничь, зияя распахнутыми окроваленными животами. Это было похоже на то, какие раны были у дедушки. Все вместе - заставило Портмана-младшего поболеть еще больше, чем обычно, закрыть глаза и ненадолго отвернуться. К горлу снова подкатила тошнота, и Джейкоб стиснул зубы. Потом он огляделся. Тут была толпа фермеров, они оживленно спорили. Один из них держал за шкирку Червя. Тот, не скрываясь, плакал навзрыд, из носа у него даже пузырились сопли.
- Где ты был? - обратился один из мужчин к Джейку.
Тот отчего-то не ожидал так скоро прямого к себе обращения и неуверенно пробормотал:
- Изучал старый приют на другом конце острова.
- Да что ж тебе там как мёдом намазано?! Нормальные люди по развалинам не ходят, тем более через болото! - разозлился другой фермер, недоверчиво косясь на Джейка. Не успел он что-то ответить, как отец отметил факт, что, мол, Джейкоб с кем-то там общается, сам это говорил. Джейк в очередной раз пожалел о том, какие небылицы выдумал.
- Д-да это, так, пустяки! - промямлил Джейкоб.
- Ах ты маленькое трепло! Тебя бы следовало выпороть при всех, прямо здесь! - продолжал злиться самый раздраженный. Джейкоб невольно попятился. Меньше всего он хотел бы снова получить по хребту... ну или по заднице. Тем более при чужих людях и от чужого же человека.
Но тут вперед выступил отец,  выпячивая грудь:
- А ну прочь руки от моего сына!
Фермеры продолжили наступление, и Джейкобу пришлось сказать, что он придумал себе друзей. Мужчины впали в ступор и поглядывали теперь на Джейка с некоторой жалостью - похоже, убедились, что приезжий парнишка отстает в развитии. Что ж, иного выхода у него просто не было...
Червь тут подал голос, надеясь, что Джейка загребут как полного психа. Но тут отец в попытке оправдания ляпнул нечто:
- Джейкоб не псих! К психиатру он ходил из-за острого стресса и депрессии - мой отец, его дед, умер у него на руках!.. Какие там овцы, он всегда плакал над мультиком, когда мышь лупила кота!
Фермеры снова недоуменно и жалостливо воззрились на Джейкоба. Который от неловкости и стыда за свои сантименты густо покраснели туповато моргал. Отец не врал. Но упустил тот факт, что это был в далеком детстве!.. Господи, какой позор...
Наконец, один из фермеоов полностью поверил, что Джейкоб овец не трогал, а вот за червем грешок есть - тот однажды столкнул ягненка со скалы.
Отец увел Джейкоба в Тайник священников, долго пытался расспросить, зачем выдумывать друзей, ему же не три года!.. спрашивал, что скрывает Джейкоб. Тот сначала пытался отмахнуться. Но потом потерял терпение и стал огрызаться, под конец заявив, что отец его перед всеми опозорил, рассказывая такую сопливую чушь. Они утроили переполох в номере, оба крича до хрипоты. Когда же Джейкоб закашлялся [довольно быстро], то отец заявил, что больше тот никуда один без присмотра не пойдет. Принес лекарства...
...И запер в номере.

+1

7

Целительная способность времени сильно преувеличена и даже более того – построена на чьем-то сугубо персональном предубеждении. Напротив, время для Еноха приобрело ощутимый вес, неприятно сухую бумажную текстуру и повадки крупного кровососущего насекомого. Прожить день и даже час стало тяжкой работой, особенно в состоянии муторного горячего полусна с перерывами на бодрствование, в которое тот же сон входил тяжелой, оседающей на дно сивушной примесью. Предметы сквозь нее виделись размытыми по краям, звуки ржавыми саморезами ввинчивались в затылок, необходимость пользоваться словами и вообще взаимодействовать с прочими обитателями Дома бесконечно нервировала и вызывала приступы головной боли, болтающейся где-то позади левого виска как некрупная, но увесистая галька в железном ковше. С удивлением обнаруживая на чистом рабочем столе под мигающей подвальной лампой пористый, исходящий сырым дымком ворох сигаретных окурков, Енох не мог вспомнить, когда и зачем приходил сюда, и приходил ли вообще. Реальность постепенно замещалась собственной подтертой плоской копией с прожженными дырами в случайных местах, оказывающимися то на месте воспоминания о произошедшем несколько часов назад, то впитываясь в настоящее и как едкая щелочь проглатывая путь впечатления от внешнего к внутреннему. Так Енох обжег себе язык горячим и горчайшим кофе, даже не заметив этого.
Привычное место с края дивана в зале для просмотров сновидений Горация казалось Еноху глубоким как яма с водой. Почему он не пошел после ужина наверх, в свою комнату? Ответа не нашлось, а вместе с ним из памяти с мясом выдрало здоровый кусок вчерашней ночи; все, что оставалось не разграбленным – явление к нему Сомнассона и его слова. Смехотворные, идиотские, лишенные смысла, вызывающие глухое раздражение, предмет которой не появлялся в петле уже целые сутки. И, разумеется, не было иной темы для разговоров между забеспокоившимися «странными». Что случилось? Мисс Сапсан, ну где же наш драгоценный Джейкоб? Директриса вот-вот начнет прятаться от собственных воспитанников, не имея ответа (либо по сложившейся за годы традиции скрывая его от «неподготовленных умов» за темными пятнами умолчаний). Эмма спустилась к завтраку зареванная и простудно сопящая покрасневшим носом, думает, что янки сбежал из-за нее и дурацкого неслучившегося поцелуя. В тот вечер она едва не порвала декоративную подушку, которую бездумно терзала, изливаясь бешенством и стыдом, пока единственный слушатель сжимал и разжимал пальцы на подлокотниках кресла и профессионально прятал кривую ухмылку, от которой собственное лицо ощущалось перекошенным под неестественным углом. Только позже, запершись в подвале, Енох смог позволить развязаться туго стянутому на съеженных потрохах узлу ярости и еще черт знает чего, изрезав живого и тонко кричащего голубя в неопознаваемый фарш из мяса и остро пахнущих, почерневших от крови перьев.
Нет, он не р е в н о в а л.
Ни капли.
Свет погас, сбоку сами собой образовались нежно-розовые пенные брызги кружева на платье Клэр, а ее горячая маленькая рука – на тыльной стороне ладони Еноха. По самое горло увязнув в темном болоте мыслей, он совсем перестал уделять ей время, и она, кажется, начинала скучать. Вот сейчас Клэр тесно сидела рядом, молчала и таращила на него свои глазищи маленького пришельца, слишком большие для ее лица, в которых было многовато вопросов и совсем взрослой настороженности. Енох отвел взгляд, слабо сжал ее крошечные чуть влажные пальцы. Привычные прогулки по пляжу с Оливией под руку – неубедительная игра в счастливое «странное» семейство – отошли в прошлое с приходом чужака, несущего на волосах холодные запахи воли и налипшую на ботинки листву темного хвойного оттенка, какой бывает на Кэрнхолме только в начале сырого, просоленного ветрами июня. Еноху не было дела ни до чего, кроме своих смутных переживаний, и это невозможно было не замечать со стороны.
- Как думаешь, Джейкоб вернется? – тихо спросила Клэр, привалившись боком к его предплечью. Остальные дети расположились кто где, Гораций занял свое место, надел большой четырехлинзовый монокль и что-то в нем подкрутил. Начало его снов всегда было одним и тем же: магазин одежды или портновская лавка, бесконечные костюмы оттенков пингвиньего оперения, цилиндры, шляпы всех размеров и форм, галстуки, щегольские шейные платки и прочее, прочее, прочее. Ничего нового. Это позволило Еноху отвлечься от созерцания процесса снятия мерок с нелепой тощей фигуры Сомнассона и, наконец, заметить в своих руках кружку с какао. Не глядя он поменял ее на кружку Клэр, в которой остался только густой шоколадный осадок на стенках и одинокая покусанная зефирина.
- Не знаю.Надеюсь, что нет, хотелось бы добавить Еноху, но это было правдой только на некую неопределенную процентную часть. «Тебе нужно его спасти»... Вздор. – Не переживай, если – точнее, когда – он не вернется, мы просто будем жить как жили. Ничего не изменится.
- Знаю... Это же как раз плохо. – Клэр вздохнула, держа кружку с остывающим какао обеими руками и осторожно покачивая ее содержимое. – Почему мисс Сапсан не разрешает ничего ему рассказывать?
- Клэр... – Оливия, сидевшая от нее по другую сторону, обернулась к ним и предостерегающе округлила глаза, безо всякой надобности поправив многослойный подол платья девочки. – Так надо, не задавай глупых вопросов. Мисс С лучше знает.
- Вы все стали такие хмурые... Ты, Енох, Эмма, вы как будто совсем не рады, что Джейкоб к нам пришел. – Клэр говорила очень тихо, но с непривычной горячностью, вкладывая в каждую фразу максимум возможного чувства. Какао в ее руках начал опасно раскачиваться из стороны в сторону, грозя безнадежно испортить кукольное розовое платье и заодно штаны Еноха. – Он не хочет возвращаться из-за вас, верно? Вы его обидели? Твоя марионетка тогда, за завтраком... – Она повернулась к Еноху, пытаясь поймать его взгляд. Оливия тоже смотрела на него, теребя в поскрипывающих перчатках какую-то незаметную тесьму на своей широкой юбке в нелепый мелкий цветочек. Разумеется, тот инцидент с марионеткой не прошел незамеченным, но с него минуло больше недели. А они помнят, держат в памяти, замечают. На что еще они успели обратить свое предельно жадное до новых событий внимание?
- Уверен, что Портман отсутствует по другой причине, никак с нами не связанной. Может, у него дела вне петли, да и кому какое дело... - пробормотал Енох, разгадывая смутно знакомый топографический рисунок, оставленный на стенках кружки густой пахучей взвесью недопитого какао. Клэр, ничего не ответив, прожигала взглядом дыру в его правом виске. Что он мог ей сказать? Да пусть проклятый янки катится куда хочет, весь похожий на дикого крольчонка с длинными нескладными лапами и глазами-бусинами с застывшим в них раздражающим испуганно-удивленным выражением, как будто от его костистого тельца неожиданно отгрызли ощутимую часть. С этим его запахом горячего молока на шее и мотыльково дрожащим неровным теплом... Проклятье. О чем он думает...
Кто-то из сидящих спереди зашикал, словно боясь пропустить нечто бесконечно значимое в жеманных указаниях Горация оставшемуся «за кадром» портному. Енох бросил короткий взгляд на мерцающее изображение именно в тот момент, когда оно мигнуло и пропало, сменившись на удивительно плотный прямоугольник черноты, как будто падающий на полотняный экран поток света из монокля Сомнассона вывернулся наизнанку, сделавшись собственным негативом. Какое-то долгое мгновение ничего не происходило, замершие было в ожидании чего-то интересного зрители почти успели отчаяться, зашевелились, зашуршали одеждой, скрипнула потертая кожа дивана на месте Милларда. Он даже успел дойти до двери, когда Гораций моргнул, резко меняя картинку как в диафильме. Оливия тихо и как-то сорванно вздохнула, Клэр подалась вперед так резко, что все же пролила на подол несколько густых капель какао. В зале стало очень, очень тихо.
Портман в окровавленной и разодранной рубашке стоял, согнувшись и обхватив пальцами изогнутые ручки огромной вазы, похожей на те, в которых хранят оливковое масло. Только эта была выточена из камня, красноватого с белыми мясными прожилками, разрисована сложным, но, кажется, осмысленным орнаментом, вплетенными в общее полотно рисунками вполне определенного значения. Никаких деталей толком невозможно было рассмотреть, кадр беззвучного кино был словно замыт по краям, самое четкое на нем было – Портман, бледный, с запавшими, измученными глазами и медленно расползающимся по лохмотьям пятном крови на боку. Это была его кровь, не чужая. Ваза медленно качнулась вбок, на долю секунды из черноты по бокам выплыли подсвеченные синим лица – отсутствие радужки и зрачков было особенно заметно в этом холодном газовом сиянии, затем изображение исчезло, сменившись на неясное мельтешение теней и монотонный гул, похожий на звук в закрытом пчелином улье. И снова единственное отчетливое пятно – Портман, из темноты делающий шаг по запятнанному чем-то темным песку и протягивающий руку в сторону... пустоты. Это была именно пустота, облитая белой краской и явно полудохлая, но протягивающая навстречу свои языки, с которых капала на пол черная слюна, перемешанная с кровью. Оба тянулись друг к другу, как два настороженных пса. Зрелище было невероятно странным и диким... и еще более странно и дико Еноху было видеть себя, стоящего сзади и смотрящего Джейкобу в спину с таким напряжением, как будто исход его встречи с пустотой решал нечто жизненно [или смертельно] важное.
Бледное полотно экрана опустело. Гораций снял монокль, протянул руку к своей кружке и с самым невозмутимым видом сделал глоток. Оливия заозиралась в поисках мисс Сапсан, но ее в комнате не было. Директриса, похоже, так и не пришла, с полудня занятая какими-то делами по дому. Разумеется, теперь между старшими девочками начнется соревнование: найти имбрину первой и рассказать об этой бессмыслице. Действительно, Оливия, Эмма и Бронвин поднялись с мест и с подчеркнутым неспешным достоинством вышли из комнаты, но стоило им миновать дверной проем, как строенных грохот башмаков рванул по коридору наверх в направлении спальни мисс Сапсан. Прочие же остались, чтобы  как следует обменяться недоуменными и встревоженными взглядами. И всласть накоситься на Еноха, который сидел, не двигаясь с момента появления Портмана на экране, и сверлил черными от злости глазами спину Горация, спокойно допивающего какао. Дождавшись, пока остальные свидетели этого сумасшедшего сна разойдутся по спальням, Енох подошел к его креслу, наклонился и хрипло спросил:
- На кой дьявол ты решил показать это всем?
- Тебе нужны были доказательства. – Гораций отставил пустую чашку и чуть изменил положение, стараясь освободить между собой и Енохом как можно больше пространства.
- Ты ничего мне не доказал.
- Это еще не все. Но к большему ты не готов, уж поверь мне. Неужели так трудно просто сделать то, чего от тебя хочу даже не я, а самое вероятное будущее?
Сомнассон осторожно поднялся из кресла, оправил свой сюртук и неловко пожал плечами, а затем вышел из комнаты, не сказав больше ни слова.

Снаружи на горьких болотных травах настаивалась ночь. Куда ни глянь - туман, плотностью и оседающим в глотке сладковатым послевкусием похожий на жирное козье молоко с отошедшими сливками, намазанными на болотные кочки метровым слоем. Дышать над ним тяжело, не разобрать, где кончается мертвая конская щетина поросли и где начинается жиденькая, но хваткая топь. Каждый шаг – обдуман, согласован с тонкими игольчатыми импульсами задремавшего в петле инстинкта, которому зрение совершенно не помогает, толку от него, когда вытянутая наугад рука упирается в скользкий от влаги древесный ствол, а глаза безбожно врут, мол, нет там ничего, только взбитая млечная пена с парой вытянутых теней. Воздух пах свежей растительной испариной, стоячей водой, холодным и сырым земляным выдохом – и чем-то еще, похожим на химическую машинную гарь, чем-то смутно знакомым и одновременно совсем неизвестным. От этой масляно-нефтяной примеси чесался корень языка, и хотелось прокашляться. Енох поднял голову к небу, от которого осталось дно опрокинутого ковша без глубины, с черной неподвижной пористой накипью облаков по стенкам. Он не был здесь тридцать лет. Изменилось ли за этот срок расположение знакомых созвездий? Сейчас ни черта не видно... Тридцать лет с того момента, когда в одну несчастливую ноябрьскую ночь Енох и Хью несли тело Виктора, оставляя за собой на хрустком как вата снежке, не успевшем растаять под горячим, пьяным болотным дыханием, цепочку размашистых как в школьной тетради красных клякс. Пустые глазницы Виктора слезились вязкой, быстро остывающей кровью, лохмотья мяса и разодранных когтями пустоты внутренностей свисали с боков, а руки – Енох помнил – были странно негнущимися и выскальзывали из его вспотевших ладоней. Что было до того бесконечного пути от мертвых, укрытых лебяжьим снеговым одеялом полей до кургана, Еноху вспомнить не удалось.
А сейчас был июнь, островной, отшлифованный ветрами всех направлений, покрывающий тонким серебристым налетом обратную сторону сухой бумажной листвы, напрочь забытый теми, кто слишком давно живет бесконечным началом осени. Енох быстро шел по знакомой_незнакомой дороге, змеящейся у кромки будто из металлической арматуры сваренного леса, посматривал на водянистую маленькую луну и пытался отладить мгновенно севший переводчик с внешнего языка на внутренний. Мысли напоминали неспешное циклическое движение пухлой чайной заварки в крутом кипятке, лишенное смысла и явной цели. Да и не хотелось ему думать, и чувствовать – это странное беспокойство, колючим птенцом проклевывающееся сквозь прутяную скорлупу из ребер, как будто Енох катастрофически опаздывал на деловую встречу с собственной судьбой. Злиться на себя было бесполезно, как бесполезно было злиться на Горация или кого-то еще – кроме, разве что, Портмана. Уж лучше так, чем снова позволить себе провалиться в омут с ядовитыми течениями, проникающими под череп, кожу и безвольный мышечный слой, медленно травить себя липкими мыслями без малейшей надежды на обретение антидота. Ярость, которую легко умелыми терпеливыми руками замесить до состояния ненависти – вот его спасение. От чего? – черт, черт... Блядство. Перестань. Не думай. Начинай немедленно, начинай ненавидеть, О’Коннор, долбаный Кукловод с перепутанными нитками, на которых осталось только повеситься.
Глухая слепота окон в деревенских домах, пустые улицы, присыпанные бледной костной мукой лунного света, и пахнущий рыбацкими лодками ветер в прибое дубовых крон необъяснимым образом заставили Еноха почувствовать себя так же уверенно, как в петле. Здесь почти ничего не изменилось, только появилось ощущение обрубочности и незаконченности в привычном строении лепящегося боками друг к другу человеческого жилья – часто улицы заканчивались неожиданными тупиками в виде разваленных или обглоданных давним пожаром скелетов из дерева и ломкого отсыревшего кирпича. Пройдет еще несколько десятков лет, и Кэрнхолм станет полностью необитаем. Но пока что достославный «Гнойник Мошенников» слышно издалека, а значит, остров живет, и зреет в подвалах его краса и гордость – местный яблочный бренди. Паб, переделанный и дополненный неким подобием гостиницы, громыхал жуткой неразборчивой музыкой метров за двести, окна горели мутными желтыми прямоугольниками как чьи-то глаза, полные бессонницы, расчесанными струпьями слезающая со стен штукатурка придавала «Гнойнику» ауру запущенной вялотекущей болезни. Это место не вызывало в Енохе ничего положительного, даже когда он в компании других старших парней отправлялся в деревню, чтобы напиться до бесчувствия.
Кажется, в архитектуре здания не произошло значительных изменений, две комнаты, пригодные для гостей, находились на втором этаже, но ни одна не выдавала свою обитаемость хоть малейшим проблеском света. Енох, крадучись, обошел весь паб по периметру, стараясь не наступать в мутно-масляные лужи оконных отсветов и прислушиваясь к расходящимся под ногами ритмичным сейсмическим толчкам [музыка в этом веке не заслуживала называться таковой, это скорее инфернальный заводской рев и вопли пытаемых на дыбе, щедро сдобренные неведомыми ударными инструментами]. Ему показалось, что в одном из окон, там, где находилась угловая комната, мелькнуло что-то неясное, как будто внутри куска угля зажглась тусклая лампочка – и тут же потухла. Стоило ему сделать шаг ближе, жуткими артритными петлями заскрипела входная дверь, и несколько человек буквально выпало в ночь, «дыша духами и туманами» сногсшибательного перегара. Енох метнулся в темноту как лис, застигнутый у курятника, но пьяные мужики его, кажется, не заметили, проковыляли мимо, подергивая рыхлыми папиросными огоньками, обнявшись и раскачиваясь, будто под ногами у них ходуном ходила корабельная палуба во время шторма. Отбрехался бы, конечно, даже если заметят, даже если начнут выспрашивать, но лучше бы ему не попадаться на глаза потомкам людей, которых он убивал бессчетное количество раз.
Под окном, которым, предположительно, смотрела на мир комната Портманов [любопытно, кстати, как выглядит сын Абрахама?], стоял закрытый мусорный контейнер, кажется, достаточно крепкий, чтобы выдержать вес взрослого человека, но до самого окна Еноху было бы не достать. Да и много чести будет, лазить к нему, как будто янки – самая первая на деревне красавица... Енох поднял с земли мелкий камешек, замахнулся и швырнул в окно, чуть сильнее, чем следовало. Не разбил, но судя по жалобному стекольному звуку, был очень близок. Да насрать. Откуда только берутся силы на целый колодец студеной ярости, стоит подумать об этой тощей глисте? Еще один камень, на этот раз угодивший в окно с рассчитанной силой, оставшийся в самом сердце влажно хрустнувшей паутины трещин. Н а с р а т ь. Даже если местные выйдут на шум. У Еноха не то настроение, чтобы бояться выдать себя и вообще чего-либо бояться. Зато прекрасно подходящее для чьей-нибудь свернутой шеи.

+1

8

...Джейкоб совсем потерял чувство времени. Жизнь запутывалась все сильнее. И собственные чувства тоже. Он совсем недавно злился на мисс Сапсан и ее воспитанников за скрытность. Сейчас это раздражение еще царапалось где-то в груди, но теперь его больше разгневало отношение отца. Это ж надо было придумать... Рассказать совершенно незнакомым людям о том, что сын ревет над детскими мультиками. И ведь даже подал так, будто это происходит и по сей день. Да, Джейкоб понимал, что отец пытался отвести от него обвинения... Но фермеры и так уже уверились, что это не Портман-младший овец подрал. Зачем отвечать на визги тупого подростка...
И зачем запирать?
Сейчас Джейкобу хотелось бы вернуться в Дом. Хотелось бы спрятаться там. И пусть себе секретничают. Один день можно и не лезть ни к кому со своими дурацкими расспросами. Можно было бы отдаться наркотически-гипнотизирующему влиянию петли. Физически и морально отдохнуть. Попросить какие-нибудь лекарства, получше тех, которыми его пытался пичкать отец. Избавиться от затяжной простуды. Вкусно поесть и провести время под солнцем, которого ему так не хватало на острове по эту сторону "от могилы старика", после Флориды-то. А ведь когда-то Джейку казалось, что жара и яркое палящее нещадно темную макушку солнце осточертели ему. Но, прибыв на остров, Джейкоб вдруг понял, сто морально совершенно не готов к студеной пасмурности, туманам и дождям. И лишь в петле смог ощутить необходимое ему тепло - хоть и счел его обманчивым. И сейчас ему хотелось оказаться там, ночевать в комнате дедушки. Плюнуть на странное поведение Эммы, которое бывало довольно противоречивым. Плюнуть на прятки Еноха. Вообще на все, кроме желания собственного, может, и недолгого, но покоя.
...Но отец запер его и отправился пить.
А мрачные мысли об обидах на всех подряд довели его чувство моральной и физической усталости до апогея. К тому же, ему казалось, что поднялась температура. Но мерить ее было лень. Так что Джейкоб просто завернулся в одеяло как начинка в блинчик, отвернулся к стенке и вскоре погрузился в зыбкую простудную дремоту...
...Видимо, верна поговорка "покой нам только снится". Даже если речь как раз о сне. Дрема принесла Джейкобу очередной кошмар с воспоминание о смерти дедушки. И о том, как Джейкоба самого пытается разорвать - как тех овец. И хотя говорят, что во сне люди не чувствуют боли, то всякий раз просыпаясь от этих жутких снов, Портман-младший готов был бы поклясться, что чувствовал по-настоящему эту адскую жуткую боль от того, что существо то пыталось оторвать ему по одной руки и ноги, то перекусить пополам [кто знает, может, все дело в чрезмерной впечатлительности... а может и в чем другом].
Только клясться было некому. Джейкобу давно никто не верил.
...Просыпаясь от ужаса и этой фантомной боли, в усиливающимся жару и в поту, Джейкоб резко садится на кровати, нервно озираясь в сумрачной комнате на все тени. Он не мог бы закричать даже если бы захотел - дыхание перехватило и в горле застрял шипастый ком. Вытирая лицо судорожно, он пытался выровнять дыхание.
Вдруг послышался странный звук: приглушенный стук и жалобный недовольный звон. На автомате Джейкоб сообразил, что этот звук идет от окна. Он поежился и недоверчиво застыл, сначала не желая подходить к окну. Впрочем, теней от зубастой пасти или длинных языков не наблюдалось. Звук однако повторился. Тогда Джейкоб сообразил, чио кто-то кидает камни в его окно, которое бчло, видимо, совсем не в силах, чтобы бороться с чьим-то актом вандализма. Но это как-то странно. Кому понадобился Джейкоб в такое время?.. да еще и... вообще он сам? Может, какой-то местный пьянчуга перепутал окна, пытаясь вызвать своего дружка?.. Джейкоб недоверчиво и не очень охотно поднялся с кровати [краем сознания отмечая то, что спал в "уличной" одежде], кутаясь в одеяло из-за сменяющих друг друга волн озноба и жара, подошел к окну и крайне осторожно открыл его, стараясь не сильно шуметь.
Следующий мелкий камушек попал ему в нос.
Джейкоб отпрянул вбок инстиктивно, после чего выглянул наружу.
...И потерял дар речи от изумления, разглядев кое-как Еноха.
Енох?!
Поверить в подобное сразу же не представлялось возможным. Джейкоб ущипнул себя за плечо. То отозвалось коротким импульсом тут же потухшей боли. Нет, это не было галлюцинацией или сном. Он продолжал идиотски пялиться на стоящего внизу, под его окном О'Коннора.
Почему он здесь и зачем? Сначала выпорол как в средних веках, потом в течение недели прятался тщательно. А теперь пртходит и кидает камни в его окно. Все это казалось крайне противоречивым.
Но не все ли равно сейчас? Плевать на противоречия в поведении Еноха. С этим разберется Джейкоб позже. Сейчас Джейкоб решил, что ему нужно отправиться в петлю, раз уж за ним вдруг пришли. Сидеть взаперти он больше не желает.
Лихорадочно соображая, он показал жестами подождать пару минут. Судорожно прислушиваясь ко всем звукам, он огляделся, заметил свой рюкзак. Покидав, неглядя, совсем немного вещей в него, Джейкоб выглянул снова, проверяя, не ходит ли кто возле паба. Но, видимо, большая часть всех здешних жителей,  даже включая посоедних пьяниц, привыкла ложиться спать довольно рано. Глянув на часы, светившиеся на экране телефона, Джейкоб понял, что на дворе уже начала двенадцатого часа ночи. Сунув телефон в рюкзак, он выкинул в окно сначала его, затем выпрыгнул сам, несколько неуклюже и потому чуть не подвернул ногу.
Ночная прохлада, наложившись на очередную волну простудного озноба, заставила юношу начать дрожать и периодически стучать зубами. Тогда он вдруг сообразил, что выскочил в тонких футболке и белой рубашке [которую уже успел замарать].
Но следующая внезвпная мысль вдруг огорошила его, не позволив начать искать в рюкзаке куртку или свитер...
- Енох?.. - нервным шепотом спросил Джейкоб, настороженно оглядывая неожиданного гостя. - Ты ведь... самый старший. Разве тебе не опаснее всех выходить из петли?
Джейкоб, помимо холода ощутил вдруг волну ужаса, вспомнив нравоучительную лекцию мисс Сапсан, когда та отругала его за рассказы о будущем. Ему стало жутко при мфсли о том, что Енох вот-вот может начать рассыпаться в прах. Да, он пугающий и все такое... И к тому же пока еще довольно мало знакомы. Но Джейкоба убивала мысль о том, что на его руках в любой ближайший момент умрет кто-то еще.
Он себе не простит, если все же разбудил в ком-то из странных любопытство, подвергнув смертельной опасности.
Джейкоб при помощи телефона, который дрмтал из рюкзака снова, тревожно вглядывался в лицо Еноха, а тот пока не особо спешил отвечать.
- Енох, ты в порядке? В петле ничего не случилось? - весьма неуверенно пытался распросить Джейкоб. - П-послушай, мы должны идти в петлю, пока тебя не настигли годы, прожитые в петле! К тому же... тут происходит что-то кошмарное. Сегодня обнаружили несколько жестоко убитых овец. Меня пытались обвинить, но, видимо, поняли, что не по адресу. Я никогда такого не видел. Волк бы едва ли стал убивать столькл овец сразу... - Джейкоб сам не понимал толком, что тараторит и зачем. Но не мог замолкнуть... лишь ожидал, когда Енох что-то ответит или хотя бы молча поведет за собой...

+1

9

Лицо Портмана в бездонной, правильных очертаний оконной прорехе всплывает как вторая луна, поменьше и потусклее, но такое же бледное, подобно фотографии с призраком на фоне стены или плоских, запечатленных в странных позах и непохожих на себя людей. Даже его белая рубашка не светится в темноте так, как молочные щеки и лоб. Заметив и опознав Еноха, замелькал ломаными марионеточными движениями, всем собой – бестолково, как-то излишне оживленно и «многословно» – прося подождать. Енох отошел к стене, под мутную, скошенную вполсилы работающим фонарем бесцветную тень, запустил руки в карманы брюк, нашел сигареты, обжег кончики пальцев о старый, не угревающийся телесным теплом металл тяжелой армейской зажигалки. Частица наследия Портманов, между прочим, Эйбов подарочек, береженый семьдесят лет в потайном отделе рабочего стола. С инициалами, выцарапанными лезвием ножа на лоснящемся зернистыми царапинами стальном боку, затертыми наждачкой и все равно отчетливыми до глухого раздражения. А. Э. П. Щелкнул сустав откидной крышки, задрожало на ветерке крошечное сине-рыжее жар-птичье перышко, запершило в горле привкусом горелой луговой травы, октября и перепрелого хаки. Все же дрянь сигареты, вот только других нет и вряд ли предвидится. Глухо стукнулся дном о контейнер неплотно набитый рюкзак, за ним – Портман, собрав воедино всю свою угловатую неловкость, совсем немного не завалившись лицом на утоптанную землю, пропитанную мусорным соком и пивным хмелем. Енох выпустил изо рта целое облако змеистого едкого дыма, обошел лежащий в пыли световой лоскут по широкой дуге. Джейкоба заметно потряхивало, в пышущем от его длинного тела влажном жару впору было бы греть руки, да и пахло от него знакомо – лакричной соленой простудой. Хлюпик. Глиста полудохлая. Портман что-то нашарил в рюкзаке, и Енох зажмурился от резанувшего по глазам и оставшегося на сетчатке прямоугольника света размером с ладонь, источником которого был зажатый в узких пальцах янки предмет, подрагивающий едва ли не у самого лица О’Коннора. Это что, какой-то современный карманный фонарь? Абсолютно непрактичная штука. Енох оттолкнул руку Портмана; свет метнулся по дворовому щебню, выхватывая в фокус ярко вспыхнувший клочок мятой алюминиевой фольги и пустую пивную бутылку с отбитым горлом. На быстрый едва разборчивый лепет о вещах, в которых янки понимал ровно столько же, сколько вообще в устройстве «странного» мира, Енох не соизволил ответить, только затянулся поглубже, чтобы сухой никотиновый жар проник в легкие до самых глубин, всасываясь в кровь полынным ядом и горечью. Его отделяло от Портмана пространство в полтора шага длиной, наполненное холодным смоленым воздухом, переслоенным этой проклятущей нотой крепко замешанных с солью сливок, и находиться так близко к нему было все равно что без перерыва давить пальцем на свежий синяк, расходящийся под мышцами колючим болевым прострелом.
- На Кэрнхолме волки не водятся.
Енох развернулся и зашагал прочь от паба. Портман шел за ним как послушный пес, кроме шагов и громкого сопения навязывая свое присутствие сейсмическими толчками пульса, которые никак не удавалось загнать вне зоны «слышимости». О’Коннор с нарастающей злобой стискивал в пальцах почти докуренную сигарету, стараясь сосредоточить внимание на чем-то кроме назойливого ощущения, будто у него в межреберном пространстве имеется некая дверь, и кто-то настойчиво и ритмично в нее ломится, требует себя впустить. Остров к полуночи как будто вымирал, так было, в общем-то, почти всегда, кроме больших национальных праздников, и сейчас без опаски лишних свидетелей можно было добраться до главной дороги, ведущей через кряж и лесистые холмы к болотам. Они быстро шли по черным, молчаливым, пахнущим жирной машинной гарью улицам, обходя редко наставленные вдоль домов фонари, торчащие из хрусткого дорожного гравия как гигантские гвозди, кое-где срезали путь через наглухо заросшие переулки, напоминающие арки в Ад. Кэрнхолм беспробудно спал, дыша в лицо луне бензиновым перегаром. Енох отщелкнул надломившуюся у основания сигарету в душистые как свежий компот кусты боярышника за чьим-то забором, бросил короткий взгляд через плечо и прибавил шагу, злорадно и недовольно морщась в ответ на какое-то рыболовное чувство натяжения невидимой лески между заходящимся сердцем Портмана и собственным, бьющимся в негромком, правильном и тщательно контролируемом ритме. Управляться с этим куском мяса Енох научился очень давно, мог останавливать и запускать его как послушный, отлаженный до идеала механизм, вот только уже неделю не давался хозяйской воле в руки увязший где-то в миокарде поганый мелкий крючок с зазубринкой на жале. Да еще и отравленный эдаким специальным алхимическим ядом, от которого хочется расковырять себя до изнанки, ампутировать бестолковые бунтующие части – первую ли, вторую душу или обе разом.
Они свернули в узкий проулок, четко разделившийся на двухмерное черно-синее пространство ночи и короткий промежуток, покрытый полупрозрачным желтым лаком света из единственного живого окна в двухэтажном здании красноватого растресканного кирпича. Насколько Енох помнил, в 40-е здесь находился медицинский пункт, совмещенный с прозекторской, а в крошечной пристройке сбоку – похоронная конторка, где тихо спивался гробовщик и по совместительству кладбищенский сторож. Однако в этом месте уже давно не пахло свежеструганным прибрежным сосняком и шелкопрядными коконами, только старостью: камня, штукатурки и человеческой. Енох остановился на границе между блеклым светом и тенью, прислушиваясь, раздраженно тряхнул головой. Гулкое как шаманский бубен сердцебиение Портмана заглушало все прочие звуки, не выходило отрезать его от себя, направленно выключить собственную «странность», заткнуть хотя бы на полминуты. Это невыразимо злило. За проулком был перекресток одной из самых крупных улиц, ведущих в деревенский центр, и дороги через кряж вдоль полей и ферм. Осталось совсем немного, дальше путь будет куда спокойнее. Енох покосился на Портмана, стоявшего в шаге позади, и двинулся вдоль стены лазарета, пройдя под самым окном и едва удержавшись, чтобы туда не заглянуть. В петле он от скуки и любопытства около полусотни раз помогал местному полуграмотному фельдшеру зашивать распоротый снастью бок одного молодого рыбака, а иногда от той же скуки живьем вырезал ему органы, прикрутив простынями к тяжелой, добротно сваренной металлической кровати, пока сам фельдшер преспокойно пил чай в комнатушке на втором этаже. Со временем эта забава, как и сама жизнь в петле, начала вызывать стойкую душевную тошноту. Скука, которую нечем развеять – лучший и надежнейший консервант для мозгов.
Возможно, будь Енох немного внимательнее, то смог бы услышать их гораздо раньше, по крайней мере до того решающего ситуацию шага на сумрачный перекресток, где помимо пришпиленных фонарными столбами дорог схлестывались два ветра, холодный с моря и теплый, влажный – из островной глубины. Но все еще занятый своими мыслями, он слишком поздно заметил огни между домов, услышал голоса и сразу же за ними – обрушившийся камнепадом стук десятков сердец. Заметались по стенам лучи фонарей, где-то истошно, взахлеб, с подвизгом залаяла собака, еще одна, и будто все, какие были на острове, подхватили, подняли до самой луны запойный бесноватый лай. Людской гомон стягивался вокруг них висельным узлом, ни отступать, ни прятаться было негде, да и времени никто не дал. Мужик, держащий на натянутом поводу здоровенную черную псину, вышел на дорогу в нескольких метрах от Еноха и Джейкоба, направил болезненно-яркий свет прямо в лица. Еще человек двадцать вразвалку, хозяйской походкой вышли из подворотен, окружили их в плотное кольцо; кто-то демонстративно потряхивал висящими на заплечных ремнях ружьями и обрезами, кто-то щелкал лезвиями складных ножей. Играют в охотников, красуются друг перед другом. Чертовы пьяницы. Во все времена были и остаются верны своей трусливой, охочей до зрелищ натуре.
- Американец? Так и знал, что это ты. – Сутулый мужчина с глазами в тени низко сдвинутого лба вышел вперед, сжимая кулаки. Толпа зашумела как лес под порывами ветра, несущего шторм.
- Кто это с ним? Я его не знаю. Еще один приезжий с континента?
- Что вы тут делаете во время отбоя? – Человек с собакой накрутил поводок на запястье, подтаскивая глухо рычащего пса поближе к себе. – Покажите руки. И выверните карманы. А ты, американец, показывай, что там у тебя в рюкзаке.
Ну да. Убитые овцы. Патруль. Разумеется. Енох медленно поднял руки, ощущая, как в ответ на движение о правый бок трется рукоятью заткнутый за пояс короткий траншейный нож. Пользы, впрочем, от него сейчас практически ноль, с таким-то перевесом в численности, однако если их запрут в местную каталажку... Когда-то он развлекался в том числе и тем, что придумывал новые способы оттуда сбежать. О’Коннор чуть было не улыбнулся парочке самых ярких воспоминаний [целое семейство на полу, с коралловыми ожерельями исходящих паром горячих кишок, и отражение в зеркале; кудри, слипшиеся от крови, лицо в подсыхающей ржавой руде, красное на белом, белое в обрамлении черного, черное в белом и красном... психопатичное ацтекское божество. Еноху это понравилось.], пока Джейкоб непослушными руками расстегивал «молнию» на рюкзаке. Один из мужиков подошел, выхватил, обшарил; что-то с беззащитным звуком упало на гравий и, кажется, разбилось, под ноги фермеру шмякнулся неопрятно смятый ком из футболок и свитеров. Енох, в свою очередь, с показной вежливостью вывернул карманы брюк, продемонстрировал всем желающим их содержимое – сигареты и зажигалку – и спрятал обратно. Толпа вокруг них придвинулась ближе, бесцеремонно шаря фонарями и взглядами по одежде и лицам.
- Ничего такого. – Тот, кто держал рюкзак Портмана, обернулся к главарю с собакой. Тот поморщился, дернул повод. Пес ответил тихим басовитым скулежом.
- У этого тоже. – Енох стиснул зубы до тянущей боли под челюстью, когда чье-то влажное дыхание опалило шею сзади смешанной вонью чеснока и пива, а руки прошлись по ребрам (на счастье, не задев ножа), нагло заглянули в карманы. Джейкоба точно так же обшарили и подтолкнули к главарю; тот сплюнул на землю и одарил обоих «нарушителей» взглядом заряженной двустволки.
- Утром разберемся. С обоими. – Он в упор посмотрел на Еноха. – А с тобой, молчун, особенно. Кто таков, откуда здесь взялся. Последний паром пришел два дня назад, и что-то я тебя там не видел.
- Янки этот – блаженный, не совсем в себе. Его папаша крик поднимет на всю деревню, если запрем, а он утром хватится, - подал голос кто-то из толпы.
- А ничего, покричит, как-нибудь переживу. Но если выяснится, что эти двое зарезали моих овец...
Наступила пауза, долгая, тяжелая как наковальня. Людское кольцо колыхнулось, распалось на отдельные огоньки и тени, главарь и еще трое самых крепких отделились от прочего мужичья, схватили Еноха и Джейкоба за предплечья и куда-то повели. Свободные руки, чтобы было видно конвоируемым, держали на ружейных прикладах. Шли недолго, квартала два, свернули с улицы в опоясанный забором широкий пустынный тупик, один из фермеров достал ключи и отпер скрипнувшую петлями неприметную калитку. Задержанных втолкнули в совершенно лишенный источников света двор и чуть ли не волоком дотащили до низенького строения в дальнем его конце. Мужчина снова завозился с ключами, послышался звук отпираемого замка (ухоженного, отлично смазанного, с досадой отметил Енох), затем был бесцеремонный тычок в спину и унизительное падение ладонями на доски, перепачканные в чем-то мерзком и липком. Портман приземлился рядом в той же манере; тихий щелчок – и они остались одни в темноте, густой как чернила кальмара, среди запахов прелой соломы, куриного помета и свежих поленьев. Превосходно. О’Коннор поднялся, с отвращением вытер руки о штаны и приник к запертой двери – снаружи не смолкали два голоса, перемежаемые тихим поскуливанием, затем что-то заскрипело, громыхнуло чем-то металлическим, раздался короткий лай и громкое пыхтение в щель между порогом и дверью. Пленникам полагается сторож. Вообще-то плевое дело, если бы удалось добраться до пса без лишних телодвижений и шума, но один из голосов оборвался прощальной фразой в каком-то десятке метров от сарая. Видимо, то был хозяин помещения, где им предстояло коротать ночь до разбирательства и принародного суда. Если с побегом ничего не выйдет... у зависимого от петли Кукловода в запасе имеются неполные сутки. И если что, его смерть будет очень, очень быстрой. Эта мысль, как ни странно, всерьез утешало. А вот мистера Портмана ждет веселая жизнь, и Дом странных детей ему, скорее всего, больше никогда не увидеть.
Енох обошел все пространство по периметру, едва не споткнулся о высокую аккуратно сложенную поленницу, достал нож. Нигде, однако, не было ни единой щели, ни единой некрепкой или плохо пригнанной доски, которую можно было бы расшатать или сломать. До замка, чтобы вскрыть оный, было не добраться. Собака снаружи завозилась, негромко гавкнула. Пользуясь окружающей темнотой, Енох повернулся туда, где стоял ошарашенный случившимся Портман, и пригляделся к пульсирующему угольку в его грудине. Не свет и не тепло, а что-то совсем иное, сродное с живым электрическим током, переливы и движение энергии, текстур, цвета. Красиво, особенно когда ничто внешнее не отвлекает. Для подобных зрелищ освобождающий восприятие мрак всегда был важным условием. Беззвучно вздохнув, Енох опустился на поленницу и взрыхлил пальцами влажные кудри. Нужно подумать.

+1

10

Енох курил. Почему-то Джейкоба это удивило. И хотя с детства он очень не любил запах сигаретного дыма, сейчас он его не ощущал. [и просто смотрел на его силуэт, на выдыхаемый дым, на фоне темной глаз выколи ночи, синей, но цвет едва различим... просто смотрел, смотрел не понимая толком, насколько все это странно - вылезти из окна к человеку, который устроил тебе такое, а потом просто пришел среди ночи...]
Сейчас он ощущал нечто очень странное.
Он мог бы поклясться, что чувствует раздражение О'Коннора. И оно будто нарастало - и это отдавалось ощущением того, что все тело сковывают, опутывают стальные ледяные нити. От этого Джейкоб ощущал себя еще более замерзшим, но так и не мог пошевелиться, чтобы достать из рюкзака куртку или свитер.
Возможно, это просто паранойя. Да, у Еноха вправду недовольное лицо, но мало кто будет доволен шататься поздним вечером за пределы петли, за неуклюжим придурком, который испортил, уничтожил плоды твоего труда... Возможно, это просто паранойя - Джейкоб со дня появления в петле в принципе не видел у некроманта доброжелательного настроения - если и сбрасывал угрюмость, то надевал хищную улыбку, смотрел как ученый-экспериментатор. А может, и это почудилось.
- На Кэрнхолме волки не водятся.
Голос Еноха вырывает из раздумья-без-мыслей. Джейкоб даже не сразу понял, что Енох наконец что-то да сказал за этот вечер... за неделю. И тут же снова замолчал, развернулся и пошел прочь. Даже не оборачиваясь. Понимал, что Джейкоб пойдет следом, слабо понимая [да и не особо вдумываясь, как заколдованный, зачем идет за таким чудаком, что высек, а потом прятался неделю... а ведь еще утром Джейк жутко злился из-за собственного непонимая, какого черта вообще происходит].
Черничного цвета мгла, смешиваясь с плотными обрывками тумана, окутывала их. Пахло мокрой хвоей, хотя из-за насмерть забитого носа, жуткого насморка Джейкоб едва ли мог уловить ее ноты. И, слава богу, не чувствовал и тот витающий в воздухе призрак керосинового запаха, въевшегося в Кэрнхолм по эту сторону петли из-за чертовых генераторов... Глаза с трудом выхватывали во мраке силуэт впереди идущего О'Коннора, и Джейкоб жутко боялся отстать, спешил как мог, сопя и чуть заметно иногда хрипя, спотыкаясь и кое-как удерживаясь на двух ногах...
Как вдруг случилось то, чего он, забывшись как лунатящий ребенок, совершенно не ожидал.
Выскочили на стены "зайцы", пущенные фонарями деревенских мужиков. Ну да, мог бы и догадаться, что после той зверской расправы над бедными овцами фермеры всполошатся и будут искать обидчика. Раздраженный и нахальный, взволнованный лай собак заставил Джейкоба встать как вкопанного. Наконец, вышли на более видное место все патрулирующие и оценивающе оглядели пойманных "убийц" скота:
- Американец? Так и знал, что это ты. – вперед вышел один из мужиков, и Джейкоб невольно попятился - кажется, именно этот тип днем орал на него последними словами и грозился публично выдрать перед всем островом. Глупо моргая и приоткрыв рот, он растерянно оглядывал фермеров.
- Да ну, нет, он все же убогонький. Глянь на эту идиотскую рожу, - с усмешкой буркнул кто-то в толпе.
- Прикидывается, - мрачно ответил первый.
- Кто это с ним? Я его не знаю. Еще один приезжий с континента? - судя по голосу, второй мужчина, он заметил Еноха.
- Что вы тут делаете во время отбоя? – мужчина поминутно оттягивал рвущегося в атаку пса за поводок.
Джейкоб будто онемел, едва сдерживаясь, чтоб не начать бесконечно чихать или кашлять. И настороженно смотрел на собаку.
– Покажите руки. И выверните карманы. А ты, американец, показывай, что там у тебя в рюкзаке.
Джейкоб не сразу пошевелился, и кто-то его слегка толкнул. Или не слегка. Он даже не понял, кто это был. Но, наконец, вывернул карманы, а когда пытался расстегнуть рюкзак, кто-то вырвал его из рук мальчишки и начал бесстыдно выворачивать содержимое прямо на землю. Джейкоб только краем глаза видел, как Енох показывает содержимое карманов, но едва ли это откладывалось в сознании Портмана, который слабо соображал в такой стрессовой ситуации, продолжая рассеянно моргать.
- Ничего такого.
- У этого тоже.
Еноха пытались обшарить, и у него стало такое лицо, что Джейку показалось - еще немного, и тот порвет фермеров зубами не хуже, чем собака...
- Утром разберемся. С обоими. А с тобой, молчун, особенно. Кто таков, откуда здесь взялся. Последний паром пришел два дня назад, и что-то я тебя там не видел.
Джейкоб обеспокоенно посмотрел на Еноха. Он тут из-за Портмана. И теперь подвергнут нехилому риску. На какой-то момент Джейк поверил, что Енох сейчас выкинет какой-нибудь фортель, почему-то поверил, что Енох может двигаться молниеносно и вот-вот перережет всех фермеров за несколько секунд...
Но, разумеется, нет. Это вам не комиксы или аниме... Енох пока явно не собирался проявлять чудеса ниндзя-техники. И их обоих куда-то повели, так и не отдав Джейку рюкзак. В конце концов, их впихнули в какой-то сарай, и очень быстро Джейк услышал щелчок замка.
Ловушка. Как по-идиотски попались. Паника разрасталась, и теперь Джейкоб ощущал намного более мощные волны ознобы и жара, дрожа от первого и шумно горячо выдыхая, усевшись на полу на коленях, обнимая себя за плечи, и пытаясь сообразить, что теперь делать. Соображение не шло. Лишь вдобавок к лихорадке начал где-то в животе расти комок странной тупой боли. Несколько раз чихнув и ощутив, как боль из тупой становится острой, Джейкоб, прикусив губу так, что она совсем побелела и на ней выступили капли крови, он озадаченно уставился на Еноха, как бы говоря "извини, но я не зна"...
Его мысль прервалась странным душераздирающим отдаленным криком - как будто кого-то разрывали на части живьем. Джейкоб почувствовал, как от комка в животе оторвался кусок и поднялся к легким, вышибая воздух, и он издал странный сиплый звук, неожиданно для себя находя силы вскочить [но тут же рухнуть на колени снова]. Что там за мать вашу?!.. По всему телу диким бегом носились мурашки, которые, похоже, состояли из кусков льда, заряженных током.
...Примерно то же самое он ощутил тогда, почти год назад, найдя дедушку на последнем дыхании и затем увидев монстра...
Послышались странные звуки, будто какое-то животное бежало к сараю и прерывисто ревело. На дрожащих ногах Джейкоб поднялся снова и начал пятиться к дальней стенке сарая.
- Енох... Енох... нам лучше отойти, - совсем охрипшим голосом с трудом выговорил Джейкоб. В следущий миг что-то начало ломиться прямо сквозь стену, ломая доски с жутким грохотом... Но не справляясь с ними и вскоре перейдя к небольшому окошку. Стекло жалобно звякнуло, разбиваясь, и в сарай скользнуло щупальце, воняющее словно сдохшая кошка и пару кило протухшей капусты...

+1



Рейтинг форумов | Создать форум бесплатно © 2007–2017 «QuadroSystems» LLC