Однажды по инициативе Минервы МакГонагалл проводили опрос, каким образом отметить следующий день рождения директора. Требований к предложениям было всего два – мероприятие должно доставить как можно больше радости ученикам (ох, уж этот пресловутый альтруизм Дамблдора!) и не требовать значительных финансовых расходов. Читать дальше.
Вверх страницы
Вниз страницы

Crossover Apocalypse

Информация о пользователе

Привет, Гость! Войдите или зарегистрируйтесь.


Вы здесь » Crossover Apocalypse » По чужим следам » You're giving me such sweet nothing


You're giving me such sweet nothing

Сообщений 1 страница 14 из 14

1

— You're giving me such sweet nothing —
Joseph Seed & Val
[Far Cry | Outlast]

https://i.imgur.com/yxsDn9v.png
♫ Calvin Harris ft. Florence Welch — Sweet Nothing

— Описание эпизода —

You took my heart and you held it in your mouth.
Просите, и дано будет вам; ищите, и найдете; стучите, и отворят вам; ибо всякий просящий получает, и ищущий находит, и стучащему отворят.

+2

2

Так будут последние первыми, и первые последними, ибо много званых, а мало избранных.
гл 20:16

На всё воля Божия. Пути Его неисповедимы. Планы Его не подлежат сомнениям. Он знает лучше. Он видит яснее. Его глаза не покрывает пелена из лживых убеждений и жажды выгоды. Он честен. Суров. Справедлив. Порой жесток, но всегда благосклонен к детям своим.
Так и он полностью открыт каждому прихожанину, каждой заблудшей душе, что прислушается, внемлет словам и посланию его о спасении для каждого, кто верит, для каждого, кто готов впустить в сердце и душу свои Господа и Отца, несущего Слово так, как хочет того Бог.
Каждому здесь найдётся место. Каждый обретёт здесь покой и найдёт призвание своё. Каждому путнику, блуждающему в тёмных лабиринтах своей жизни, будет указан путь. Потерял ли сын или дочь Божие в своей жизни всё так, как когда-то потерял он сам. Заблудились ли они в поисках помощи, в поисках понимания, в поисках лучшей жизни. Устали ли от бесконечных обещаний политиков, от того, насколько прогнил мир вокруг. Напуганы ли они заголовками газет столь же сильно, как и он…
Все они обретут мир и покой в душе своей и вокруг себя. И тогда возьмёт их за руки Отец, и поведёт к спасению, к «Вратам Эдема», и не будут они более знать ни горя, ни нищеты, ни боли потерь. И только преумножатся богатства их. И переполнен будет Рог Изобилия. И стёрты с лица земли будут все грешники. И наступит Рай на земле.
Но только в том случае, если сердце его будет открыто бескрайней мощи слова «да».

Идя в Иерусалим, Он проходил между Самариею и Галилеею. И когда входил Он в одно селение, встретили Его десять человек прокаженных, которые остановились вдали и громким голосом говорили: Иисус Наставник! помилуй нас. Увидев их, Он сказал им: пойдите, покажитесь священникам. - сегодня послушать его проповедь пришло людей гораздо больше, чем было вчера, и несколько дней ранее, и несколько месяцев до этого. Солнечный день в округе Хоуп, штат Монтана, одаривает жителей своим безветрием, - ни один зелёный лист не дрогнул на ветру за прошедшие несколько часов, ни малейшего намёка на самый крохотный сквознячок, - и ласковыми лучами солнца, которые кокетливо пробираются через щель между тяжёлыми дверями, проскальзывают незваными гостями внутрь оплота Слова Божьего, замирают на спинах и плечах прихожан, слушают внимательно, внимают каждому Слову пророка Господа, замирают в трепете, впечатлённые Силой Слова Его. Играют неслышно на красочных фресках, бегают-следят своими солнечными лапками на книге, что в руках держит Иосиф. И щуриться приходиться проповеднику, но слова настолько хорошо вырезаны, выжжены в памяти, что и книга Божия без надобности ему. - И когда они шли, очистились. Один же из них, видя, что исцелен, возвратился, громким голосом прославляя Бога, и пал ниц к ногам Его, благодаря Его; и это был Самарянин. Тогда Иисус сказал: не десять ли очистились? где же девять? как они не возвратились воздать славу Богу, кроме сего иноплеменника? 
И сказал ему: встань, иди; вера твоя спасла тебя.
- в горле пересыхает нещадно, и взгляд периодически перестаёт фокусироваться на людях перед ним. Возможно, младший брат был прав, и на следующую проповедь действительно придётся расставлять в поле шатёр. Там есть шанс поймать гуляющий по открытому пространству ветер. А сейчас он вынужден продолжать читать и делать вид, что не чувствует, как по загривку за воротник скатываются капли пота. Как намок носоупор. И как сильно хочется провести ладонями по лицу, избавляясь от мешающей влаги. Ладони потеют, но он продолжает крепко сжимать в пальцах  псалтырь собственного сочинения. Своё собственное «Откровение».

- Так и Вы, дети мои, встаньте. И следуйте правилам Его, ибо говорит Он устами моими. - закрывает псалтырь с лёгким хлопком, который в полной тишине, что царит в церкви, кажется громом среди ясного неба. Маячит несбывшейся мечтой о летнем бризе, о лёгкой прохладе. Но воздух продолжает раскаляться, и кажется уже, что вместо него по горлу льётся парное молоко, оседает в желудке горячим комом и заставляет облизывать губы в надежде хоть как-то перебить желание напиться воды. - Так и Вы, дети мои, должны уверовать. Должны открыть сердца свои. Ибо не должны Вы мириться с несправедливостью, которую Вам подают под видом свободы выбора. Не должны Вы мириться с тем, как указывают жить Вам и семьям Вашим. Не должны слушать лживые речи политиков, которые только и ждут момента, как бы обокрасть, оборвать Вас до костей и оставить гнить в небытие. - книга в белой обложке он осторожно, трепетно, благоговейно откладывает в сторону. Чувствует, как прилипает к спине пропитавшаяся потом рубашка. Каким тяжёлым кажется на плечах пиджак. - Встаньте и идите. - в воздух взмывает обвязанный вокруг левой ладони крест на тонко сплетённой верёвке, - он с удовольствием отмечает какое-никакое, но движение воздуха вокруг себя, - Веруйте. И Он спасёт каждого из Вас. Я приведу каждого из Вас к спасению! - Иосиф обводит взглядом людей, которые сидят на скамейках, каждый на своём привычном уже месте, не смея пошевелиться. Такое случается: иногда в здании церкви поднимается оживлённый гул - люди, пришедшие сюда впервые или приведшие кого-то с собой послушать проповеди нового Отца, не могу сдержать чувств и эмоций, их глаза горят огнём воодушевления, огнём ничем не прикрытой, истинной веры. И это - величайшая плата за все труды. Видеть, как каждое слово, им пережитое, находит отклик в чужих сердцах.
А иногда повисает молчание. Люди думают о том, что услышали, они погружаются всем своим естеством, они верят. В обоих случаях он знает прекрасно - каждое слово ударило точно в цель. Каждое слово достигло ушей чужих. А, значит, он справляется со своей задачей и продолжает смиренно нести на плечах тот крест, что был на него возложен.
- Спасибо, Отец, за отличную проповедь. - подходит к нему один из фермеров. Иосиф отлично знает его - Николас приходит не первый раз, а сегодня привёл с собой всю семью. У семейства Уайт шикарная ферма совсем недалеко отсюда. Так удобно.
Он улыбается мягко, как улыбаются любящие отцы своим детям, которым готовы простить любую шалость. Держит чужие руки в своих трепетно, аккуратно. Поглаживает чужие ладони большими пальцами и отпускает счастливое семейство отдыхать. Сегодня Слово больше не будет разноситься по округе. Всем пора отдыхать.
Он провожает каждого, кто пришёл сегодня. Каждого, кто прикоснулся сегодня к «Великой Идее» и увидел своё будущее в этой коммуне. Он провожает каждого, но взгляд цепляется невольно за совершенно нового прихожанина. На человеке, которого он ещё ни разу здесь не видел. Сейчас в коммуне не так много людей, число его детей только значительно выросло за последние годы, но он всё ещё способен отличать новичков. Более того, выделяющихся из общей картины настолько, что невозможно не обратить внимание.
Иосиф пересекает пространство церкви ровными, неторопливыми шагами, подходит ближе и кладёт ладонь на худое плечо. - Добро пожаловать в обитель Бога, дитя. У тебя наверняка был сложный путь..

Отредактировано Joseph Seed (14-04-2018 20:38:22)

+2

3

Ей удалось бежать. Когда жители Темпл Гейт, трусливые, как свора не раз битых, бродяжничающих псов, вошли в их шахты и убивали ее людей, ей удалось бежать. Казалось, сама гора содрогалась от стонов и плача – или, может, эти стоны и плач поселились в ее собственной груди? Она оплакала каждого из них, когда оказалась в безопасности. Черное одеяние было изодрано, и кровь на нем перемешивалась с потом и грязью, и все дело превратилось в комок боли. Вэл знал, что ему предстоит долгий путь. И его Бог укажет ему путь к спасению, равно как и путь к мести.
Он избавился от своего одеяния при первой же возможности: даже во времена его юности подобное бросалось бы в глаза, не говоря уже о нынешних временах. Ту куртку, которую он стащил, больше на размер, чем надо, Вэл носил до сих пор, спал в ней, если не было крыши над головой. От прошлой жизни остался только крест. В какой-то момент ему показалось, что даже он сам непоправимо изменился, и больше никогда не станет прежним.
Он не слышал своего Бога, и это было ужаснейшей из потерь. Сначала Вэл была уверена, что рано или поздно снова услышит Его, и вернутся Его видения, который Он посылал ей, предостерегая. Но ее Бог оставил ее, и это было хуже всего. Вэл дарил любовь, как прежде, но не посчитал ли его Бог, что брать за это плату кощунственно, и не потому ли отвернулся? Или Он оставил его еще раньше, после побега? Нет, его Бог не мог поступить с ним так жестоко, но какой же тогда была причина этой тишины? Все его существо изнывало от жажды и от желания любить и быть любимым, но без его Бога все это было лишь жалкой подделкой, это изматывало и оставляло его неудовлетворенным. Вэл, еще недавно считавший себя центром маленького мира, в котором обитал, вернулся в мир внешний и понял, что был никем, и даже хуже чем никем, потому что можно жить, не имея денег, влияния, друзей, любовников, можно жить, даже не имея детей, но жизнь без Бога перестала быть жизнью. Тогда он отправился на поиски своего Бога и понял: если в чем-то мерзкий детоубийца, называвший себя Новым Иезекиилем, и был прав, так это в том, что Бог давно покинул большие города и богатые церкви. Это не то место, где он должен искать, и он начал иные, более сложные поиски. Он знал, кого должен искать, а та его часть, бывшая более смелой, и злой, и циничной, знала и их настоящее название. Секты – вот где еще можно найти настоящего Бога. Вэл смеялась, всегда смеялась, когда думала об этом: она знала, где оказалась, когда ее привезли в аризонскую глушь, когда она впервые увидела Папу, увидела как он смотрит на женщин, ведь она была не так глупа, как могло показаться. Но именно там она услышала глас истинного Бога – и теперь она отыщет Его снова. Ее Бог любит тех, кто добивается своего, и презирает трусов, и она завладеет Его любовью снова. Никто так не возбуждал ее, не услаждал ее, не наполнял ее разум таким блаженством.
Все было бы проще, не изменись большой мир с тех пор, как она покинула его для тихой жизни в общине. Но Вэл хорошо приспосабливался и мог выжить где угодно, и без большого труда входил в доверие к людям, потому что у него были годы опыта под крылом Папы Нота и в сопротивлении ему. Найти еду и компанию – самое простое. Он продавал себя и нередко воровал, если ему было что-то нужно, но – старался не убивать. Его плоть горела от возбуждения, когда он чувствовал запах крови, и это было так легко, но он знал, что в этом изменившемся мире следует вести себя осторожнее.
«Врата Эдема» не были первыми. Прежде он уже дважды испытал жестокое разочарование, потому что услышанное вызывало у него только смех, и он сразу же уходил прочь, потому что и здесь не было его Бога. До Монтаны путь неблизкий, но и не самый далекий. Сначала Вэл ехал на автобусе, потом добирался на попутках. Он был сильным и мог долго идти пешком, и он умел себя защитить, если бы пришлось. Он не знал, хранит ли его Бог, но и сам Вэл умел немало. Последний отрезок пути он прошел пешком – как будто совершал паломничество. Чем ближе он был, тем больше он слышал. Об Иосифе Сиде говорили, говорили немало и говорили разное, и одна часть этих разговоров услаждала его слух, а другая – его воображение. И, разумеется, его надежду, хотя он старался не давать себе думать слишком радужно о том, что увидит и услышит. Бога может не оказаться и здесь. Пыль впиталась в его кожу и в его светлые, неровно подрезанные волосы, скрипела у него на зубах, заставляя сплевывать густую слюну на обочину дороги, пот катился по спине, уже давно пропитав черную рубашку и бинты на груди, потому что он шел сюда под мужской личиной. Эта личина была удобнее, и к ней относились проще. Эта личина позволила ему подняться так высоко, сделав не бесполезной и бесплодной женой Нота, а его любимым учеником. Мысленно Вэл смеялся над собой: его грудь не была настолько впечатляющей, и в его мешковатой одежде, пожалуй, ее можно было и не прятать – все равно никто бы не заметил. Всего лишь привычка, которая вернулась теперь, когда Бог больше не открывался ему и не пронзал все его существо.
Он был готов спать на ступенях этой церкви в ожидании службы, но ему удалось прийти в правильное время, и Вэл, стараясь не обращать на себя лишнего внимания, прошмыгнул внутрь и пробрался ближе к середине стоящих рядами скамеек, на самом краю, осторожно стащив с ноющих и натертых плеч рюкзак и поставив его между ногами. Он дрожал от страха, что снова ошибся, и все это время шел по ложному пути, потому что каждая ошибка делала тишину в голове все более невыносимой – однако он не собирался бросаться в лоно каждой веры, которая попадалась на его пути и не собирался обманывать самого себя. Он будет смотреть и слушать очень внимательно.
Внешность этого человека поразила ее. Вэл вспоминала Папу Нота, разжиревшего, с трудом передвигающего, исходящего в равной степени потом и почти осязаемой похотью и страдающего одышкой, и этот человек совсем не был похож на лжепророка. А потом он заговорил, и она больше не сводила с него глаз. Она искала подвох в его словах, с ужасом ждала фальши – как талантливый лжец, она чувствовала ложь не хуже резкого запаха дешевого парфюма. Может, он был талантливее ее во лжи? Или фальши и правда не было? Она все еще сомневалась, тогда как ее тело сомнений не испытывало: то, что проникало в ее разум, возбуждало ее плоть и притягивало ее. Вэл плотно сжала ноги, борясь с желанием запустить между ними руку. Не сейчас. Еще немного. Требовалось быть внимательной, чтобы не дать себя обмануть, потому что у нее нет ни времени, ни сил на лжеучения лжепророков.
Вэл не знает, что ему делать. Он колеблется, и эти колебания жестоко его терзают. Хуже только проснувшийся аппетит, изводящий его нутро. Но вот человек, занимающий теперь его мысли, приближается к нему, не оставляя времени на размышления, и в животе у Вэла все обрывается. Он посмотрел проповеднику прямо в глаза, чувствуя, как медленно пробуждаются все те чувства, которые он не испытывал с тех пор, как люди из Темпл Гейт отняли у него все. Он полон желания – увидеть его истинное лицо.
– Был. Но я надеюсь, что теперь он, наконец, завершен, – ее голос, низкий и чувственный, слегка подрагивает, когда жадный взгляд Вэл скользит по лицу пророка. – Мне давно не приходилось слышать настоящую страсть в чужих словах.
Чувства не так сильны, когда они не подкреплены видениями и не обострены дурманом, но она еще способна распознать истинную силу и истинную страсть. Она глубоко, до боли в стянутой груди, вздохнула, глядя на Иосифа Сида и не скрывая своего жадного взгляда. Медленно протянула к нему руку, кончиками пальцев прикоснувшись к ткани пиджака, над сердцем.
– И любовь, – слово «любовь» произнесено с особенным чувством, потому что Вэл вкладывает в него все грани этого чувства: от любви к ее детям до любви, которой она делилась с мужчинами и женщинами. Ее пальцы соскользнули, и рука опустилась. – Мне пришлось пройти через два штата, чтобы услышать ее, – по телу Вэла прошла дрожь. Восхищения? Или возбуждения? Как жаль, что сейчас власть не в ее руках, и она не может опрокинуть его на пол и слизать пот с его лица. – Но моей душе пришлось хуже, чем моему телу.

+2

4

Каждый из нас должен помнить, сколь одинок он был, предаваясь греху и живя без веры, что удерживает дьявола вдали от нас.


Он искренне верит в то, что каждой заблудшей душе есть в этом мире её собственное место. Так говорят ему собственные убеждения. Там твердит Голос. Этот Голос вспоминает о посланнике своём не слишком часто в последнее время, но когда всё же появляется, Иосиф не в силах сдержать восхищённое, тихое, сокровенное «да», срывающееся с губ помимо его воли, будто бы тело его и не принадлежит ему самому более. Возможно, так и есть. Возможно, будучи когда-то такой же заблудшей душей, какие он наблюдает каждый раз на своей проповеди, он уже отдал своё тело в пользование Всевышнему. Если так, то он нисколько не жалеет об этом своём решении. Ведь тело - это всего лишь тело. Никому не нужная плоть, бренная и приземлённая. Телу не понять душевных метаний. Тело - посланник дьявола, только соблазняет и всячески препятствует душевному просветлению. Тело требует комфорта. Тело требует еды и воды. Глупое тело может погибнуть без этих двух составляющих. В то время как душа его способна парить только от одной мысли о Боге его. Душа способна питаться пищей духовной и ни на шаг не приблизиться к моменту своей смерти. Душа бессмертна. Тело же всего лишь служит для неё сосудом. Капризным. Податливым. Слабым.
Иосиф верит, что как каждой душе нужен дом, так и каждому телу нужно наказание. Чтобы душа в нём становилась крепче, сильнее, выносливее. Он верит в искупление грехов болью. Той самой болью, от которой, кажется, ломается каждая косточка в теле, а кожа полыхает огнём. Он верит в это. Он прошёл через это самостоятельно. Путь в этот дом, во «Врата Эдема» был вырезан лезвием ножа и умыт кровью.
Он искренне верит в то, что, рано или поздно, люди поймут. Они увидят, как сильно заблуждаются в своих попытках спрятаться от правды, от истины, от Бога. Они думают, что, раз в современном мире не модно нести в сердце своём веру, то их не постигнет кара Божия за всё совершённое и не совершённое. Он знает, потому как Голос не раз говорил ему о том, что бездействие - тоже грех. Грех, за который придётся дорого заплатить. И именно поэтому ведёт он теперь своих людей к спасению, ведёт их в Рай на земле, подальше от продажных политиков, лживых новостей и людского двуличия.
Он знает, что всех их ожидает спасение. Знает, потому как Голос никогда его не обманывал. Ни разу с тех самых пор, как впервые явился ему в семилетнем возрасте. И у него нет ни одной причины не верит Гласу Его, исполняя своё предназначение, разнося Слово Его.
Ибо Голос Его звучит в сердцах тех, кто приходит сюда, преодолев сотни и тысячи миль только для того, чтобы поприсутствовать на службе. Может быть, кто-то из прихожан списывает это на простое любопытство, но они обманываются. И что-то говорит Иосифу, что юноша перед ним - прямое тому подтверждение. Все путешествуют в поисках Бога. Осознанно или нет. Они ищут Его, потому что не на кого больше уповать в тяжёлые периоды жизни. Мир стоит на краю, и почти никому нельзя верить.
Той самой веры, которую он чувствует в юноше, что стоит перед ним. Он видит её во взгляде, что обращён к нему в поисках Господа. Он видит её в каждом слове. Он слышит это неутолимое желание быть спасённым. Разве может он отказать ему в этом спасении?

Ладонь никуда не исчезает с чужого плеча, хватки пальцев достаточно, чтобы сделать вывод - дорога действительно утомила путника. Его путь явно был долгим и полным трудностей. И это приводит Иосифа в восторг - рассказ этого юноши о том, как он нашёл «Врата Эдема» мог бы вдохновить и тех прихожан, что здесь обитают достаточно давно, и тех, кто ещё сомневается в правдивости его слов. Он держит крепко, но не настолько, чтобы сделать больно или причинить любой другой дискомфорт. Он держит достаточно цепко, чтобы выразить молчаливую поддержку, что на самом деле громче любых слов - теперь этому ребёнку Божьему не нужно больше бежать, не нужно прятаться, не нужно больше рвать своё нежное сердце на лоскутки от мысли, что в этом мире не существует ни малейшего островка, где он мог бы почувствовать себя в безопасности. Если крещение пройдёт без проблем, «Врата» станут ему новым домом, в этом нет никаких сомнений. Иосиф, в прочем, не видит пока причин, по которым что-то могло бы пойти не так. Бог уже привёл эту заблудшую овечку к дверям его дома. Сложный путь окончен. Время отдохнуть и найти своё место в бесконечно любящей семье.
- Одно твоё путешествие окончено, дитя. - ладонь исчезает с чужого плеча, он обхватывает чужое лицо уже обеими ладонями и подушечками больших пальцев ласково, по-отечески, поглаживает кожу. - И вскоре начнётся другое. Ты больше не вспомнишь, что такое одиночество. Ибо все мы здесь - большая и любящая семья. И я надеюсь, что «Врата Эдема» станут домом твоим. Ибо такова воля Его - чтобы каждая потерянная душа обрела покой. - на лице появляется понимающая улыбка, так и говорящая, что он знает, через какие трудности пришлось пройти путнику, знает, что, чтобы добраться сюда, были преодолены, возможно, самые жуткие испытания, которые он не в состоянии представить.
- Даже если путь твой был полон лишений, здесь ты найдёшь покой. - улыбается немного шире, обдумывая прозвучавшие слова о страсти в его собственной речи. Секрет прост - он всем сердцем верит в то, что несёт народу своему. И как же не верить, если его устами говорит сам Господь?
Пальцы скользят по чужим щекам к за уши, оглаживают ушные раковины и забираются в светлые волосы. Пальцы останавливаются на чужом затылке, тянут ближе к себе, он прижимается к чужому лбу своим. - Твои страдания окончены, дитя моё. С этого дня твоя жизнь изменится. И пойдёшь ты маршем со всеми, кто решил отпустить жизнь прошлую, чтобы исполнить Слово Бога нашего. Со всеми, кто отрекается от лживой свободы и выбирает свободу настоящую.
Отстраняется и вновь кладёт ладони на чужие плечи. - Пройдёмся, дитя. Найдём место, где ты сможешь отдохнуть. - ему всё ещё невыносимо жарко и хочется пить, но раз уж так сложилось, раз уж Бог хочет, чтобы он ещё немного потрудился, провёл новое сердце прямиком к Его вратам, то так и будет. Он никогда об этом не просил, но научился смиренно выносить и выполнять то, что говорит ему Голос.
Он надеется, что через несколько часов лёгкие ветра всё же обнимут поля Монтаны. На небе нет ни единого облака, так что на дождь надеяться не стоит. Но он верит, что сегодня им не придётся и дальше страдать от невыносимой засухи. 
Выводит гостя из церкви, оставляя младшего брата своего за спиной, чтобы проследил за уборкой и приготовлением к завтрашнему дню. Не спрашивает, как путник узнал о том, что здесь может найти себе пристанище - Бог всегда находит способ привести страждущих к своему Вестнику.

+2

5

Не видали ли вы того, которого любит душа моя?
И когда она увидала того, кого любит душа ее, ухватилась за него и не отпустила его. Душа Вэла была грубее ее тела и воспаряла лишь тогда, когда слышала ее Бога, душа ее была тяжела, потому что много ужасного она сделала, прежде чем обрести его, и тяжелее всего ее тянуло к земле убийство ее детей. Но тело никогда ее не подводило – чуткое, мудрое тело безошибочно узнавало самое лучше и самое дорогое, оно отзывалось на такие сигналы, какие были непонятны разуму. Она всегда доверяла своему телу, потому что его, в отличие от разума, не обманешь. И сейчас это тело отзывалось на каждое прикосновение, на то, что она видела, и что она слышала.
Пока Вэл в ответ на прикосновение к лицу доверчиво приподнимает подбородок, отдаваясь ласковым пальцам пророка, в его голове – совсем другой образ. Он на мгновение прикрыл глаза, чтобы перед внутренним взором возникло уродливое, искаженное страхом и ненавистью лицо, которое он обхватывает ладонями и выдавливает пальцами глаза. «Я смотрел, как мой отец затрахал твоего бога до смерти», да, именно это он сказал тогда. Как все изменилось с тех пор. Это напоминает ему о Новом Иезекииле с его лживой книжонкой, не принесшей ничего нового и искажающей саму жизнь, и больше всего Вэл отчаянно боится ошибиться. Он уже доверился однажды человеку, которого уважал и считал праведным, и тот жестоко обманул его. Мучил его и мучил людей вокруг него. Он заставил Вэла убить его собственных детей. Папа был отвратителен, и его внешний облик никогда не вызывал у него возбуждения – только его страстные слова, но как может быть злом то, что несет в себе красоту, как этот мужчина? Моргнув единожды, Вэл теперь внимательно смотрит в глаза пророка, едва заметно хмурясь. Слова Иосифа Сида обволакивали его, затягивали в сети, которые Вэл и сам прекрасно умел расставлять, и, может, только это и позволяло ему сохранять остатки разума. Слишком сладкие обещания. Слишком остро реагирует его тело. Слишком буйным цветом распускается его фантазия, рисующая ему картины, от которых можно сойти с ума. Он почти дрожит от прикосновений, чуть приоткрыв губы, чтобы втянуть через них воздух, он не поднимает рук, потому что знает: его руки дрожат, его руки хотят прикасаться и тянуть к себе, его руки хотят ласкать и царапать. Не здесь, нет, не здесь и не сейчас. Глаза и без того выдают его – они выдавали его даже тогда, когда владеть своим телом было гораздо привычнее, и он не выдавал себя ни единым жестом. Глаза смотрят с жадным желанием, с чем-то почти животным. Ему хочется застонать от этой сладкой муки, но он делает полшага вперед, чувствуя прикосновение лба ко лбу. Ему безумно хочется поцеловать этого человека, потому что для этого требуется совсем немного. Пророк не знает, что делает с ним, а Вэл слишком умен, чтобы поддаваться желанию прямо сейчас, когда все смотрят. Эти святые – они такие нежные, они сохраняют видимость непорочности, которая никому не нужна, не так ли? Вэл испытал нечто сродни нежности, подумав об этом. Он бы приласкал Иосифа Сида, сторицей воздал бы за подаренную надежду и за его сладкие слова, потому что он знал: такие, как этот пророк, отдают больше чем получают.
Только бы он не оказался таким же, как Папа Нот, потому что он уже хотел, чтобы эти пальцы, бывшие в его волосах, сжались в них заставляя его запрокинуть голову!
С губ Вэла сорвался вздох, когда искушающая близость закончилась – как будто дышать стало легче. Он чувствовал влагу между своих ног. Вэл быстро и неловко кивнул и таким же резким движением убрал с лица волосы.
– Спасибо, – что еще он мог сказать? Он наслаждался равно звучанием этого голоса и словами, которые были сказаны, и знал, что сказаны они были не для того, чтобы Вэл что-то обсуждал, а чтобы он соглашался.
Выйдя из церкви и осторожно косясь на пророка, Вэл закинул на спину рюкзак и провел свободной рукой по шее, оставив на ней красные полосы, которые жгло катящимся по коже потом. Тело мудро, но оно выбирает то, что хорошо для него, оно падко на красоту, и все это прекрасно, но он должен найти своего Бога – и это важно в первую очередь. Все остальное – уже потом, и он обязательно доберется до того, чего жаждет.
– Этой чести удостаивается каждый из пришедших к вам, или мне уже пора начать считать это предметом для гордости? – на губах Вэл мелькнула лукавая улыбка. Она помолчала и добавила: – Ты не бережешь себя… Отец? – кажется, так к нему обращаются его люди? Она говорила с чувством, с той страстью и той нежностью, которые испытывала, но и с тем опытом, который приобрела в противостоянии Ноту, тоже. – Сейчас жарко, и ты много говорил, а мое ожидание было достаточно долгим, чтобы даже день-другой не сыграли роли, – полные губы Вэла снова дрогнули в улыбке. – Наверное, надо признаться заранее. Мне уже приходилось долгое время жить… в общине. Мне приходилось выполнять поручения человека, которого считали пророком. Он называл меня своим лучшим и любимым учеником. Я знаю, как все это работает и знаю, что такой, как ты, ценнее такой песчинки, как я. Я не питаю иллюзий. Я только надеюсь, что на этот раз не ошибаюсь.
Последние слова были произнесены тише всего, и Вэл остановился, тяжело вздохнув и глядя в землю. Он сполна отомстил Иезекиилю, но эту часть правды открывать не время. Он резко вскинул голову и посмотрел на Иосифа Сида, глядя на него с откровенной мукой и в то же время с вызовом, и его лицо дрогнуло, а губы сжались. Его страхи не так сильны, как он их показывает, и не так сильны мучения, кроме мучительного зова желания, призывающего прикоснуться и впиться губами в губы пророка. Его пальцы ловко пробежали бы по груди Иосифа Сида и так же ловко сняли бы с него одежду, он был бы нежным или, может, грубым, если бы Отцу этого хотелось, Вэл бы покрыл его тело поцелуями и показал бы ему, как сильно может любить, и как много готов отдать в ответ. Он сделал шаг к пророку, чтобы поделиться самым сокровенным, тем, что не должен услышать никто другой. И еще потому что ему хотелось оказаться как можно ближе к этому мужчине.
– Бог оставил меня, – прошептала Вэл, заглядывая в глаза и изнывая от желания прикоснуться, обнять и вцепиться руками в его одежду. Она не стала говорить, что когда-то Бог говорил с ней. – Он нужен мне. Без Него все потеряло краски. Даже любовь.
«Дай мне поделиться с тобой любовью и поделись со мной. Ты слышишь Бога, каким бы ни был твой бог, и, может, тогда я почувствую хоть тень того, что чувствовала прежде».

+2

6

Пролетело уже порядка десяти лет, как он впервые оказался в округе Хоуп, штат Монтана. Он шёл вперёд снова и снова, повинуясь Голосу, звучавшему в голове так чётко и ясно, что Иосиф тянулся за ним подобно кораблям, что приходят в порт, к которым их ведёт путеводный свет маяка. Голос то замолкал, теряясь в тумане его собственных мыслей, то возникал будто бы из ниоткуда, помогая не сбиться с пути. Голос рассеивал все сомнения и страхи, давал силы идти дальше, когда, казалось, он сомневался в своём предназначении, сомневался в том, что Всевышний действительно мог выбрать кого-то подобного ему для претворения планов своих в жизнь. Разве годился Иосиф для того, чтобы не просто спасти себя из пучины однообразных дней, но повести за собой целый народ, неистово желающий искупления от всех грехов своих, народ, что так яростно и от чистого сердца готов был сражаться за свою свободу и за жизнь для детей своих? Разве годился для подобных свершений человек, что сам безвозвратно потерян в сожалениях и тревогах? Как так вышло, что Голос помог ему очнуться от беспробудного сна в пучинах грехов его? Как так вышло, что Господь решил простить его и направить на путь истинный? Он до сих пор не может найти на это ответ, как бы ни молился, сколько бы ни вопрошал - Голос всегда молчит. И в молчании его гораздо больше ответов, чем в безликих словах.
Человек. Никто. Из ниоткуда. Без семьи. Без денег. Без крыши над головой. О нём никто не знал. Он никому не был интересен. От такого только отмахиваться на шумных улицах никогда не спящей Атланты. И за это безразличие нельзя было винить людей - они давно потеряны, они сбились с пути и заплутали настолько основательно, что даже дорого до путеводного маяка будет терниста и сложна. Они заплутали в потоках лживой информации и теперь боятся каждого слова, что можно принять за правду. Они привыкли гнать лжепророков с вилами и факелами, боясь, до дрожи в конечностях опасаясь, что кто-то из них может оказаться прав.
Они цитируют Библию в поисках хоть какого-то подтверждения, что делают всё правильно. Они очищают свою совесть, всё глубже погрязая в липких лапах дьявола. И на его плечах теперь лежит груз ответственности за тех, кто действительно хочет спастись. Он несёт любовь и спасение каждому, кто откроет своё сердце ему и Слову.
Он знает, что юноше перед ним пришлось преодолеть многое. В этом нет никаких сомнений. Его желание найти свою обитель не вызывает вопросов, но что касается веры его…Вере его всё ещё необходимо пройти множество испытаний, чтобы «Врата Эдема» открылись перед ним, а Господь принял его в свои покровительственные объятия, когда весь остальной мир разлетится по земному шару горсткой пепла. Когда придёт Коллапс.
- Берегитесь, люди, лжепророков, которые приходят к вам в овечьей одежде, а внутри есть волки хищные. По плодам узнаете их. Собирают ли с терновника виноград, или с репейника смоквы? - говорит он своему гостю, продолжая мягко улыбаться. Он понимает это недоверие. Он чувствовал то же самое, когда смотрел на всех тех шутов, что таятся в тёмных переулках, в метро или гордо расхаживают по площадям, привлекая к себе внимание прохожих громкими лозунгами и красивыми обещаниями. Люди не верят таким людям. И он никого не просит верить и ему. В конце концов, нет места в Ковчеге тем, чья вера не истинна. - И как всякое дерево узнают по плодам его, так и лжепророка вы узнаете по деяниям его.
Ещё множество дорог им предстоит пройти перед тем, как «Врата» распахнутся перед спасёнными. Ещё множество дел им предстоит сотворить, чтобы убедиться в истинности веры своей.
Лукавая улыбка на чужих губах становится причиной для смиренной улыбки и лёгкого наклона головы. Он следит за каждым чужим движением, не оставляет ни один жест без тщательного внимания, его взгляд цепляется за лямки рюкзака, что, кажется, вскоре таки справятся со своей задачей и оставят на бледной коже саднящие отметины. Он удерживает одной рукой лямку и тянет сумку обратно; качает головой, ясно давая понять, что торопиться ему некуда, его путешествие и изнуряющий путь оканчивается здесь, в их общем доме. И теперь их задача позаботиться о путнике, что не испугался никаких трудностей, ведомый силой своей веры, напуганный вечными поисками и мыслями пагубными, что Бог мог оставить дитя своё на растерзание жестокому миру и сомнениям.
- Все, кто присутствует здесь сегодня с нами, прошли долгий путь в поиске Господа Единого как в сердце своём, так и разуме. Но тебе выпала доля испытать не только своё тело, но и душу. Вера твоя подвергалась жестоким испытаниям. И теперь пришло время отдохнуть. Позволь нам позаботиться о тебе, дитя. - стягивает рюкзак с чужого плеча окончательно и просит одного из прихожан в белом растянутом свитере с крестом на спине отнести сумку на свободную койку.
Он уже почти готов был продолжить их путь к палаткам, что раскинулись недалеко от центра сегодняшней проповеди, но не успевает сделать ни шага, когда юноша остановился, а на него обращается невиданной страсти взгляд, который он спокойно выдерживает. - Я ценю твою искренность, дитя. И мне жаль, что на твоём пути встречался лжепророк, который посягнул на веру твою. Мне жаль, что тебе пришлось столкнуться с подобной несправедливостью. Жаль, что над твоими помыслами надругались. Бог накажет его по делам его так, как спас тебя, приведя в мою паству. - ладони вновь ложатся на чужие плечи, он смотрит в чужие глаза пристально и внимательно, будто бы вправду пытается дотянуться до самой сути чужих мыслей, заглянуть за завесу чужих слов и найти что-то…
- Не ошибаешься ты, ибо Он всегда слышит молитвы детей своих. - привлекает к себе, заключая в тёплые объятия и похлопывает по спине. - Он не оставляет детей своих, но посылает испытания, чтобы проверить силу их веры. И если любишь ты Его так сильно, как Он любит тебя, то твой путь предопределён. И именно поэтому ты сегодня здесь, с нами. - выпускает из объятий и делает несколько шагов в сторону палаток, белым пятном выделяющихся на зелёно-жёлтом лугу. Ведёт к тем членам общины, что давно покинули своё старое жилище, оставили старую жизнь в прошлом. Они устроят путника отдыхать, помоют и накормят его. В этой жаре и он не может перестать думать о прохладном душе, но на это ещё будет время, когда его работа на сегодня будет окончена.

+2

7

Кажется, против воли на его губах появляется едва заметная виноватая улыбка. Или, может, не против воли, но точно вперед его собственных желаний. Он уже не так хорош в сокрытии своих чувств, как прежде, и ему было отчего чувствовать себя виновным. Одна лишь близость к Салливану Ноту, помощь ему в утолении его похоти, в его лжи и его терроре пятнала Вэла гораздо больше, чем все его грехи, совершенные прежде его появления в Темпл Гейт. Он никогда не совершал ничего более омерзительного. Он даже не искупил своей вины, он рвался к силе, к месте, к крови, к пролитию которой взывал его Бог, его страсть, его желание и удовольствие – но оказался не способен даже перерезать горло старому, дряхлому мешку с костями, хотя был сильнее и моложе него! Он оказался ничтожеством! Он опустил голову, сморгнув несколько раз, вспоминая.
– Не может дерево доброе приносить плоды худые, – негромко, с едва уловимой вопросительной интонацией отозвался он, словно ища подтверждения или одобрения. – Мне следовало подумать об этом тогда.
Разве кровосмешение, ставшее неизбежным, когда Завет удалился в самую глушь Аризоны, окончательно изолировав себя от мира, было добром? Разве были добром болезни, которые никто даже не пытался исцелить? Разве от добра было выселение покрытых струпьями больных членов общины, с глаз долой, туда, где они ютились в разваливающихся шалашах и кое-как поставленных домах? И убийство, страшное, повергавшее Вэла в ужас и одновременно заставлявшее его намокать от возбуждения, словно он был не в собственных соках, но в крови его собственных детей? О, ему следовало подумать об этом, прежде чем случилось самое страшное, ведь его Бог пытался предупредить его, посылал ему видения и прежде, но Вэл был слишком глуп и слишком доверял Ноту, чтобы внять этим предупреждениям.
Ее ненависть к Ноту была сильна, и эта ненависть подогревала ее недоверие и страх, но даже они не в силах были бороться с ее желанием любить и снова чувствовать ту любовь, которой ее окружали когда-то. При всех ее страстях Вэл знала, что радости тела – это еще не все, и когда она попробовала отца Антихриста, это было хорошо лишь для тела, для ее эго, потому что она прикоснулась к тому же телу, вобрала в себя ту же плоть, что некогда породила то дитя, которое они так ждали – кто-то со страхом, а кто-то, как она и ее Еретики, с восторженным замиранием сердца. Но даже все эти чувства, обуревавшие ее, не подготовили ее к удивлению, которое она испытала сейчас: он хочет… позаботиться о ней? Вэл распахнула глаза со светлыми ресницами, которые не было нужды подкрашивать уже не меньше недели и почти с растерянностью позволила стянуть с себя рюкзак. Кто вообще в последний раз хотел о ней позаботиться? Она заботилась о себе, заботилась о своих людях, но кто и когда заботился о ней? Ах, уста его – сладость, и весь он – любезность, только не оказался бы обманщиком.
Она приоткрыла губы, в это мгновение всем сердцем желая рассказать ему, как жестоко было это надругательство. Как оно разбило ее сердце. Она жаждала рассказать ему, потому что эта ноша была слишком тяжела. Он заставил меня убить моих детей, Отец. Что он ответит ей, если услышит? Нет, нет, она не скажет. Нет.
Да. Да. Секундная боль в трепещущем сердце сменилась расцветшей, подобно цветку, сладостью, и эта сладость струилась по ее сердцу подобно меду. Еще немного этой нежности, этих объятий, жара этого тела и запаха его пота, когда она втянула воздух носом, и она словно из мертвой становилась живой.
«Бог наказал его, жаль только что я не знаю, чей». Когда-нибудь он расскажет об этом Иосифу Сиду. Он хотел довериться этому мужчине почти так же сильно, как хотел его самого. «Жаль, что не моей рукой было приведено в действие это наказание». О, с какой страстью, надеждой и любовью он смотрел в глаза пророку – этого Вэл не мог знать, но знал, что все в нем кипело и бурлило от этих слов и этих ласк лучше вина. Она вздрогнула и прерывисто вздохнула, надеясь выдать этот вздох за короткий всхлип, за которым не следовали слезы, но который выдавал всю расшатанность ее жалкого существа, потерявшего свою силу и всякую цель в жизни и все, что поддерживало его и давало ему силы. Ее пальцы коротко сжались на ткани его пиджака, как скребнувшие, но не удержавшие добычу когти. Словно она не решалась прикасаться к нему, потому что он был праведником, а она грешницей, и это делало ее грязной, а она не хотела запятнать его. Не время. Еще не время. Она либо соблазнит его, потому что не он один способен расточать сладкие и душистые как мирра слова, либо завладеет им, потому что она всегда узнает своего человека, когда видит его. Она подарит ему свою любовь, как он, пускай скромно, делится с ней собственной. Да. Вэл сделал полшага обратно, сутуля плечи и глядя на пророка украдкой, исподлобья, но все с той же надеждой.
– Моей любви больше, чем я могу отдать, и она всегда переполняла меня, – о да, особенно один вид этой любви, не так ли, Вэл? – Я сделаю все, чтобы ты не пожалел о том, что потратил на меня свое время.
Он послушно шел следом, до отвращения напоминая себе самого себя, шедшего, потупив взгляд, за необъятной уже тогда фигурой Нового Иезекииля, и это причиняло жгучий, болезненный стыд, от которого хотелось вскинуться, как животному, непривычному скулить и прятаться от ударов. Но на этот раз он уже не был тем Вэлом, молчаливым и скромным. Он был научен бить и жестоко мстить, почуяв обман. Он уже давно выглядел как невинный цветок и был змеей под ним – он не помнил, что это за слова, и откуда они, но это уже не так важно, не так ли? А если у него не будет оружия – он вопьется зубами.
– Не думай, что я прошу доказательств, – мотнув головой, он цинично и почти зло усмехнулся, и это был смех над самим собой. – Мне не нужны доказательства, потому что я верю. Я узнаю настоящую искренность, когда вижу ее – теперь, когда меня научили лгать и изворачиваться. Лжец всегда узнает лжеца, а ты не из таких, – он помолчал. – Ты очень добр, даже с теми, кто этого не заслуживает. С пропащей душой, вроде меня, а на моей душе висит слишком много. Даже такого, что я себе не могу простить, – еще одна усмешка. – С тобой хочется говорить. Это так странно после всех лет, когда приходилось молчать. Возможно, я говорю слишком много.

+2

8

Человеку необходимо быть услышанным, потому как он с самого своего создания нацелен познавать себя и испытывать на прочность тайны вселенной. Некоторых любопытство ведёт к важным открытиям, некоторых - прямиком к вратам, прочь из Рая Божьего. Человек зачастую направлен вглубь самого себя, и Иосиф знает не понаслышке, насколько это может быть опасно - не иметь никого рядом с собой, никого, кто мог бы выслушать, кто мог бы положить ладонь на плечо и сказать, что всё успокоится. Никто не говорил ему, что жизнь подобная бурной реке, и как бы кто на это ни сетовал, ничего нельзя изменить. Необходимо только приспособиться. Научиться готовиться к каждому крутому повороту и надеяться, что Бог убережёт от стремительной гибели. У него не было никого, кто направил бы ободряющим словом. И это одна из причин, почему он сегодня здесь, посреди этих людей, что, как и он когда-то, ищут изо дня в день ответы на все свои вопросы. Они почти готовы отчаяться, ведь с каждым разом вопросы становятся всё сложнее, а ответы искать - всё сложнее.
У человека в голове - целый мир, который жаждет прорваться наружу. Но в этом мире сам его создатель ничего не решает. Он способен только наблюдать со стороны. Анализировать. Рассуждать. А после - нести своё собственное слово и вкладывать его в чужие уши.
Человеку необходимо чувствовать, что он не один в этом жестоком мире. Вокруг него - такие же люди, как он сам, а не обезличенные мешки с костями и мясом. Человеку необходимо говорить то, что он думает. И, очень часто, искать одобрения своим мыслям. Или тщательного направления, но никак не порицания.
И Иосиф здесь не только сегодня, но и всё ближайшее обозримое будущее. Он здесь для каждого, кто захочет с ним поделиться своими мыслями. Потому что он на своей собственной шкуре прочувствовал, как это важно - иметь того, кто выслушает. И как велика цена тем, кто действительно умеет слушать.
И он слушает. Слушает человека, что стоит перед ним так ровно, несмотря на весь пройденный путь, несмотря на невыносимую усталость. На лице Иосифа спокойствие и неприкрытый интерес - он с вниманием вслушивается в каждое сказанное слово. Он старается отметить так много деталей разом, как это только возможно.
- В том нет твоей вины, дитя. - мягкая, отеческая, прощающая любую ошибку улыбка сама собой появляется на губах. - Порой нам не дано знать заранее. Порой, мы понимаем слишком поздно. Не видим того, как к нам подбирается волк в овечьей шкуре. Иногда мы хотим быть обманутыми. - он всё ещё идёт немного впереди, опережая путника всего на один-два шага. - И ты прошёл испытание это, чтобы оказаться здесь. Ты прошёл через лишения и горести, чтобы обрести Его снова в своём сердце. И путь твой не был напрасным. - как не был напрасен путь каждого, кто сегодня здесь с ним.
Может быть, это всего лишь игра воображения, но ему кажется, что где-то за спиной, совсем близко, на шаг-два позади, слышится вздох. Будто бы ему хотят что-то сказать. Будто бы что-то гложет собеседника, но какие-то внутренние барьеры не дают ему быть до конца откровенным.
К некоторым прихожанам необходимо отнестись с большим терпением. Некоторым нужно немного больше, чем успокаивающие слова. Некоторые изранены больше других. Он понимает. Он найдёт способ помочь.
- Ты можешь рассказать мне всё, что захочешь. Когда захочешь. Я всегда здесь. Для тебя и многих других, что ищут здесь спокойствия для души своей. - всё же поворачивается лицом к путнику и смотрит печально, смотрит внимательно, прокрадываясь взглядом в самую суть, куда-то глубже всех внешних масок. - Кто-то серьёзно обидел тебя? Кто-то нанёс тебе вред? Здесь ты в безопасности. Здесь Он заботится о каждом своём ребёнке. - в какой-то степени ему даже любопытно послушать эту историю, интересно узнать, откуда же к ним пришёл человек, и как далеко разносятся слухи о том, что в скромном, маленьком и непримечательном городке в округе Хоуп люди упрям ищут своё счастье.
Он делает несколько шагов обратно, по направлению к гостю, и кладёт ладонь на чужое предплечье. Касается легко, но ощутимо, чтобы не навредить, не заставить отшатнуться, но показать - он здесь и сейчас готов служить опорой, готов вести к новой жизни, в которой не будет места тому, что так всепоглощающе занимает чужие мысли. Здесь для гостя всё начнётся с чистого листа. Здесь его не оставят одного. Одно лёгкое касание - попытка вернуть в реальный мир, выдрать из глубины звенящих мыслей, чтобы сфокусировать всё внимание только на нём одном. Он чувствовал железную хватку цепких пальцев на своём пиджаке. Он понимает.
- Твоей любви столько, сколько дал тебе Господь. Он хочет, чтобы и ты отдавал её. Дарил таким же заблудшим душам. Он однажды уже подарил тебе эту любовь. Быть может, Он хочет, чтобы ты обрёл вновь силы идти дальше, отринуть все грехи и очиститься. - он уже не торопится идти впереди, оставаясь под боком, оставаясь на расстоянии протянутой руки, тем самым подтверждая своё собственное убеждение - на него можно положиться, он не предаст и не обманет. - Он верит в тебя. Я верю в тебя.
До белых палаток остаётся совсем немного. Он думает о том, что услышал от путника последним. Думает почти весь оставшийся путь, хоть это и занимает чуть больше семи минут. Трава под подошвой ботинками время от времени похрустывает, выжженная внимательным солнцем. Края палатки не шевелятся. Кажется, надежды на лёгкий ветерок нет совсем.
Он ведёт путника за собой, но у самого входа останавливается и отводит белое полотно в сторону, пропуская внутрь. В палатку солнце не попадает, но дышать там почти нечем. Сегодня на удивление жаркий денёк.
- Этот мир слишком жесток, дитя. И наша задача быть добрыми друг к другу. Мы должны помогать соседу своему, ибо такова Его воля. - заходит следом, чтобы помочь новичку обустроиться. В конце концов, свободный спальный мешок у них точно для него найдётся. 
- В этом мире слишком много боли и страданий, которых не избежать. Только и остаётся, что залечивать их, хранить друг друга и оберегать. - в мешке с вещами очень быстро находится свежая одежда для путника - лёгкие светлые брюки и немного мешковатая рубаха с крестом на спине. Он протягивает комплект одежды гостю и тянет за лямку рюкзака, призывая расстаться с тяжестью. - Бог простит. Он всё прощает, если ты покаешься, дитя. - кивает вошедшей следом в палатку женщине благодарно и вновь поворачивается к гостю. - Мария отведёт тебя помыться. Новую жизнь необходимо начинать чистым и посвежевшим.  А потом, если захочешь, мы поговорим ещё.

+2

9

Он чувствует себя зверем, недоверчиво приближающимся к человеку и одновременно и ожидающему, и не ожидающему, что на этот раз ласковый голос останется ласковым, а не сменится на повседневные побои. Ему хочется стелиться по земле, чувствуя, как хотят приподняться в согласии с истертыми у человечества инстинктами волосы на затылке. Он слушает, верит и в то же время не верит. Калейдоскоп из ласковых, стремительно сменяющих друг друга слов опьяняет не хуже дурманящих смесей Еретиков. Когда-то эти слова должны закончиться, ведь не может быть, чтобы один человек всегда был таким ласковым и понимающим? Так не бывает. Она вдруг пожалела, что никогда не была для своих Еретиков такой, как этот человек. Ей не хватало его доброты – или, может, дело было не в ней, но в условиях, в которых ей и ее людям приходилось не просто существовать, но и бороться за собственную жизнь и свободу, за свое удовольствие… за их бога? Тогда не оставалось места для доброты. Она не сомневалась, что и Иосифу Сиду пришлось немало вытерпеть, потому что во многой мудрости много печали, и в силе – много страданий, а умножающий познания умножает скорбь. Опыт – та еще тварь, вроде больной проститутки, от которой можно подцепить какую-нибудь дрянь вроде сифилиса или гонореи. Отпечаток опыта был на этом человеке, подобно шрамам, оставшимися на память после жестокой драки – более чем внятный знак.
– Благодарю, Отец, – кажется, это именно то, что ей нужно, и чего жаждет ее тело. Чтобы он был весь в ее распоряжении, и не на виду, со всей его мудростью и его опытом и его красотой, которая становится таковой, потому что его делает прекрасным то, что он говорит, то, кем является. Его слова с легкостью воспаряют в небо, но имеют немалый вес. Их хочется слушать. С ним хочется говорить. – Это сложно рассказать так сразу. Я даже не знаю, с чего именно начать.
«Ты нужен мне один на один, мой любимый пророк». О нет, рассказать о перенесенной боли было и правда непросто, и она действительно оказалась неспособна на это сейчас. Но Иосиф Сид нужен ей, потому что она безумно жаждет попробовать его и удовлетворить свою жаждущую, измученную и доведенную до безумия плоть, которая требовала его прикосновений, а запах его пота был тем, что она снова жаждала вдохнуть, и провести кончиком языка по его шее. Этот запах возбуждал уже сам по себе, а звук его голоса добивал ее окончательно.
– Боюсь, бог ждал от меня не такой любви, – тихо проговорила Вэл, потупив взгляд. Даже ее бог мог не хотеть этого. Она не знала, поощрял ли ее яростный бог любовь, проданную за деньги, потому что это уже не было чистой любовью. Она делала это, потому что ей нужно было как-то существовать, но сама не думала, что это было достойным оправданием.
Она хочет, чтобы он полюбил ее. С такими, как он, лучший способ обратить на себя внимание – вывернуть собственную душу наизнанку и, плача, обличать себя. Припадать к ногам и поливать их елеем, вытирать их собственными волосами и каяться, каяться… Она сама не знала, кем он был для нее сейчас больше – пророком или мужчиной. Проклятая жара добивала ее, придавая ее чувствам еще больший жар, и если бы большинству людей в такую жару и не пришла бы в голову и мысль о любви, то ее продолжали обуревать фантазии, и чем жарче было, тем сильнее они проникали в ее мозг. И вместе с тем… Она прекрасно знала это чувство, когда ее наполняли одновременно ужас и возбуждение. Смерти ее детей и ее любимых Еретиков рвали ей сердце с не меньшей силой, чем прежде, но было и это желание, которое не желало оставлять ее в покое, все еще требуя прильнуть к этому телу и воспеть его единственно достойным гимном – гимном страсти и наслаждения. Ее пальцы быстро касаются его ладони, когда Вэл принимает одежду – украдкой, почти воровато, но ненавязчиво и будто бы случайно. Если эти касания придется похищать – она готова.
– Спасибо, – выдохнул Вэл уже в спину пророку.
Когда тот покинул палатку, Вэл испытал резкий прилив облегчения. Сдерживаться, не позволять себе взять то, что желанно – он успел забыть, как это бывает. Это изводило, и он надеялся, что награда будет стоить этого мучительного воздержания. Он с озорным выражением лица улыбнулся женщине.

Ему понадобилась помощь, чтобы стянуть бинты: Вэл никак не мог расстегнуть сколовшую их булавку, а руки подводили его, и знать бы, волнение или возбуждение были тому виной. Он не стеснялся своего тела – уже давно. Скрывать и стесняться – разные вещи, и он был вынужден скрываться, потому что… В голове мелькнуло умное слово «остракизм», вычитанное незнамо где, и Вэл был уверен, что оно имеет какое-то отношение к причинам, по которым он скрывал свое тело. Но ему хотелось верить, что время скрытности, наконец, прошло, и он был готов открыться – и сделать это гораздо проще, чем рассказать о том, что он делал. Отмывшись, он провел рукой по своему лицу – теперь он чувствовал себя почти красивым. Тело требовало отдыха, но он подумал, что был бы не против поделиться собой не только с пророком, если представится такая возможность. Одни мысли о нем уже не заставляли его нутро сжиматься в ожидании проникновения, но вызывали разные… шаловливые фантазии и предположения. О, эти мысли лучше держать при себе, как бы ему ни хотелось ими поделиться – по крайней мере, придержать их до поры до времени.
Она поправила свои влажные светлые волосы, прежде чем войти в церковь, и теперь ее узкие бедра плавно покачивались при ходьбе. Забавно: как мало ей нужно, чтобы почувствовать себя увереннее. Всего-то немного чистоты и новая одежда, тоже неплохо справлявшаяся с маскировкой ее фигуры. Кажется, сейчас она даже выглядела иначе.
– Могу я… – не робко, но мягко и вкрадчиво произнесла она, глядя на Иосифа Сида. – Мне действительно есть о чем поговорить.
Она была хищницей, а он – добычей. И если он хочет узнать ее, то она не утаит от него ничего в стремлении завладеть им.
– Но я и правда не знаю, с чего начать. Кажется, мои поступки и принятые решения всегда вели не туда. А теперь ты прикасаешься ко мне, и я боюсь, что это сделает нечистым уже тебя, – она помолчала, взъерошивая волосы, а затем спрятала лицо в ладонях. – Когда-то мне казалось, что мой бог говорит со мной. А потом он исчез и оставил после себя одну пустоту. Почему он сделал это? Этим он вернул меня в ту жизнь, от которой мне когда-то пришлось бежать. Знаешь… Моя любовь не должна была иметь никакой цены… Бог не любит своих детей так, как люблю их я, – она отняла ладони от лица и, проведя ладонями по шее и груди, изобразила улыбку, которая сперва казалась обольстительной, но быстро стала мучительно-саркастичной. – А теперь – двадцать баксов, и я воплощу в жизнь твои самые смелые мечты. Но это он отвернулся от меня, он ударил первым. Он обманул меня. Он поманил меня свободой – и предал.

+1

10

Этот мир полнится лживыми пророками, каждый из которых придумывает того Бога, что удобен ему одному. Он уже видел не раз и не два то, как люди, не имеющие ни малейшего представление о том, что же на самом деле есть Господь, придумывают собственные правила и заставляют ничего не подозревающих скитальцев искать спасения в лапах самого дьявола. Возможно, именно к такому человеку и случилось попасть новому знакомому. Вероятно, кто-то извне повлиял на него, заставив теперь проходить один невыносимый путь за другим в поиске того самого, обещанного, но так и не предоставленного. Обманутый да обретёт истину в сердце своём. Потерянный найдёт дорогу обратно домой. И он может только помолиться о том, чтобы путник наконец обрёл для себя покой здесь. Обрёл себя и понял, что не весь мир стремится его гнусно обмануть и воспользоваться оказанным доверием.
Он понимает все опасения на свой счёт. Незнакомец не первый и точно уж не последний, кто сомневается, теряет самого себя в домыслах, ибо так сложно поверить, что где-то посреди бесконечной лжи есть этот самый райский островок, где он может наконец почувствовать себя в безопасности, полностью свободный от гнёта и чужих указов. Он понимает, что есть вещи, которые никак не описать словами, не поведать даже самому внимательному собеседнику ни за один, ни за два вечера. В конце концов, каждая заблудшая душа - целый калейдоскоп историй, в котором порой так легко можно заплутать и потерять дорогу к свету, к реальности. Он понимает и поэтому проявляет терпение - всему своё время. И каждая история будет рассказана, когда на то будет Его воля. Когда всё сложится как должно.
Вечер не приносит с собой желанной прохлады. Иосиф надеялся, что, как это часто бывает, небо всё же заволокут тучи, но небо было таким же ясным, как и в полдень. Ни малейшего ветерка. В надежде, что станет хоть немного полегче, он избавляется от пиджака и всего на несколько секунд позволяет себе полную сожаления мысль о невозможности отправиться отдыхать сейчас вместе со всеми. Не из-за равнодушия к чужой потребности поговорить, но из-за маячившей где-то на периферии головной боли, что разрасталась будто бы нерешительно от затылка к вискам, добавляя ко всему спектру ощущений ещё и наклёвывающуюся тошноту.
Он стягивает пиджак и вешает его на скамью и усаживается сам, вытягивая ноги, погружаясь в мысли всё глубже, ожидая.
- Бог ждал не такой любви.. - повторяет едва слышно сказанные ему слова, раздумывая над тем, что же могло скрываться за ними, какая история осталась до сих пор не рассказанной.
Что же могло скрываться за обманчиво узкими плечами? Он не подозревал во лжи, но прекрасно понимал, что у каждого достаточно секретов, которые не торопятся быть обличенными в слова. Он прекрасно помнит, что всегда нужно быть осторожным, когда пытаешься докопаться до правды. Потому что вместо красивой лжи можно выцепить на крючке совершенно нелицеприятный, смердящий комок правды. Как помнит он и то, что необходимо эту правду вскрывать, насколько бы сильно ни хотелось обманываться.
Входная дверь поскрипывает негромко под давлением чужих ладоней, а Иосиф откладывает «Откровение», осторожно, почти полюбовно разглаживая корешок, будто бы он действительно мог повредиться от того, насколько часто открывают книгу. Движение неспешное, но отточенное, полное любви к собственному созданию.
Он поднимается со скамьи и поворачивается лицом к вошедшему…вошедшей. Может ли быть так, что под всеми слоями грязи и пыли он не приметил не путника, но путницу? Впрочем, это мало имеет значение.
Мягкая улыбка появляется на лице, не оставляя ни малейшего шанса усталости взять вверх. Его служба продолжится до тех самых пор, пока кому-то из его людей нужна помощь. Он будет здесь каждую минуту, пока его дети нуждаются в нём.
- Выглядишь намного свежее, дитя. Я надеюсь, что душ хоть немного смыл всю твою усталость. - жестом приглашает присесть рядом, чувствуя, как от вездесущей духоты становится просто-напросто дурно. Но он держится, позволяет себе только протолкнуть в петли пуговицы на рукавах рубашки и закатать их по локоть. Вновь усаживается на скамью, надеясь, что это станет сигналом для гостьи, чтобы поступить так же. - Ты можешь начать свой рассказ с того, чего хочешь. Ты в праве не рассказывать ничего, если не чувствуешь уверенности. Я здесь, чтобы помочь тебе. - неотрывно следит за движениями чужих рук, за тем, как тонкие пальцы зарываются в светлые волосы, теперь чистые и почти воздушные, ерошат их так, что, кажется, он ощущает запах мыла; прослеживает следующее движение по шее вниз, и снова возвращается к чужому лицу, смотрит в чужие глаза, обдумывая сказанное.
- Порой нам не дано познать планы, которые у Господа приготовлены для нас. Порой мы понимаем суть Его замыслов слишком поздно. Порой у нас ещё есть шанс всё сделать правильно. - говорит негромко, размеренно, сложив руки в замок у себя на коленях. - Он бывает суровым, но всегда - справедливым. Он вёл тебя тернистой дорогой, чтобы испытать твою любовь к нему. Он хотел, чтобы Его нашли вновь. Он хотел знать, будешь ли ты искать его, несмотря ни на что. И тебе это удалось, дитя. - вновь жестом просит сесть рядом, ведь так намного удобнее будет вести разговор, который, он уверен, может затянуться на долгое время. - И мне отрадно видеть изменения в тебе. Ты уже не тот же человек, что сегодня впервые ступил на порог моей церкви. Ты обретаешь, веруя. И я надеюсь, что со временем мне удастся заполнить поглощающую тебя пустоту.

+1

11

Мягкий кивок головы – так она отвечает, потому что после душа ей и правда стало намного лучше. И она благодарна ему. Слова здесь не нужны, потому что она бережет их совсем для другого.
Ей хотелось смеяться, бешено хохотать, выплескивая, выдавливая из себя, как гной, этот безумный смех, свидетельствующий не о ее радости, но о ее боли, той боли, с которой не справиться даже слезам, потому что она бьет гораздо глубже и сильнее. Слезы – это мелочь, и Вэл уже знала: есть такое горе, перед которым высыхают глаза, и почти останавливается сердце. Он был бы рад разрыдаться, вспоминая тела своих детей, которые никогда больше не встанут на ноги, не подбегут к нему, не обнимут за талию, прижимаясь к его животу, не способному породить новую жизнь, не чмокнут неловко в щеку и не попросят не гасить света, когда он пожелает им спокойной ночи. Он говорил, что оплакал их, но это было ложью. Он так никогда и не сделал это. Это был удар такой силы, что он расколол его – но и позволил понять, наконец, о чем пытался говорить с ним его бог. Жаль, это ничего ему не дало. Может, и тогда Вэл понял его неверно? Что он должен был сделать? Уподобившись Моисею, увести своих людей прочь, не драться, не отомстить? Нет, нет, его бог говорил совсем иное. И Вэлу все еще хотелось смеяться – над собой, позволившим обмануть себя уже дважды и, возможно, напрашивающимся на новый обман.
Каждый дюйм кожи Иосифа Сида, который она еще не видела, Вэл обшаривает взглядом, словно прикасается, словно гладит. Теперь лучше видна форма кисти, пальцы, запястья, и в памяти само собой всплывает ощущение от прикосновения этих рук. Она бы прикоснулась к этим рукам, мягко обхватила бы пальцами запястье и прижала к своим губам и затем к щеке. Она бы ощутила их силу и приняла ее в любом проявлении, даже в самом жестоком. Вэл сцепила тонкие пальцы в замок до боли, так, что побелели костяшки.
Знал ли он, о чем просил ее? Допускал ли хоть на мгновение мысль о том, как сильно влечет ее его тело? Она оторвала взгляд от его глаз только на мгновение, проследив приглашающее движение его руки. И села – неторопливо, по-женски, и чуть откинула голову назад, этим движением отбрасывая с лица светлые волосы. Села так близко, как обычно не садятся люди, обремененные стыдливой скромностью.
Когда-то прежде это она отвечала на вопросы, это она вела за собой людей. Но она потеряла этих людей и это право, неизменно доставлявшее ей удовольствие. Теперь было время слушать.
«О да».
Пророк и представить не мог, как бы Вэл хотел, чтобы эта пустота в нем была заполнена, и как эти слова взбудоражили и взволновали его. Он выдохнул чуть более шумно, чем прежде, чуть приоткрыв губы – и в едином порыве подался к Иосифу Сиду, ухватившись пальцами за его запястье, как и мечтал, но совсем не для этого. Лицо Вэла исказилось мгновенной болью, когда он заговорил, почти шепча и заглядывая пророку в глаза.
– Он заставил меня любить для него и убивать для него. Он купался в крови, когда те, кто не захотели узнать нашу любовь, до краев испили нашу ненависть. А затем он забрал всех тех, кто поверил в меня и пошел за мной – но не пожелал забрать меня, – ей самой не было известно, чего больше в ее словах – боли или ненависти. – Для чего ему я, если я даже не могу защитить доверившихся мне людей, тех, кто принял меня как есть? Если я даже не могу вонзить нож в шею старому мешку с дерьмом, который насиловал моих детей и использовал меня, оплевал мою веру?
Может, ее глаза и покраснели, но слез по-прежнему не было, и Вэл, зажмурившись и чувствуя прошедшую по лицу судорогу, сжала зубы – для того, чтобы найти в себе силы разжать пальцы, впившиеся в руку пророка. То, что должно было стать яростным рыком, застряло в ее горле, застряло за стиснутыми зубами, превратившись в сдавленный стон. И она, наконец, рассмеялась тем болезненным, мучительным смехом, который уже давно зарождался в ее груди и только теперь, наконец, нашел выход. Она смеялась, согнувшись, как от боли, и обхватив себя за талию, и ее пальцы судорожно сжимались, словно она желала разорвать собственное тело.
– Ты не можешь представить, как сильно я тебе завидую, – сдавленным голосом сказал Вэл, когда смех, родившийся из боли и причинявший боль, перестал рвать ему грудь. – Это как будто… как будто ревность, а ведь он отучил меня ревновать, потому что настоящая любовь выше этого, – медленно разжав пальцы, она тяжело выпрямилась. А потом сменила тему разговора, склонив голову набок и рассматривая его с любовью во взгляде. – Люди обожают говорить о том, что красота не имеет значения, но они ошибаются. Тот, кого мне не удалось прикончить, заплыл жиром и давно облысел, а для его извращенных актов насилия, высмеивающих саму суть любви, ему приходилось пожирать таблетки, которые ему привозили каждый раз, когда кто-то выезжал из нашей дыры, – она бесстыдно протянула руку к Отцу и коснулась его лица тыльной стороной ладони. – Он был всего лишь жалким лжецом, смеявшимся над теми, кто вверил ему свои жизни, и он не был способен заполнить ничего – разве что комнату. Или чужие уши – его смердящим враньем. Мне стоило быть мудрее и доверять своим глазам, а не позволять ему обманывать мой слух. Он никогда не прикасался ко мне, видел меня непорочным юношей. Его маленьким Христом. Не то чтобы он ошибался целиком и полностью, – этот смешок был уже не таким болезненным. Вэл нежно провела кончиками пальцев по виску пророка. – И все же иногда мне кажется, что лучше бы мой бог никогда не открывал мне глаза: насколько проще быть маленьким любимчиком и не иметь никаких сомнений. Вдвоем они лишили меня всего, что у меня было: моих детей, моих людей, моей гордости и даже моего права просто отдавать и получать любовь. У меня нет ничего, и я – ничто. Какая от меня польза? – грудной голос, только что снова разошедшийся, сорвался.

+1

12

Всем свойственно сомневаться. Кто-то мудрый когда-то говорил, что своими сомнениями человек всегда проверяет окружающий его мир на прочность, познаёт его и продвигается дальше в своём стремлении узнать, как всё устроено. Но за некоторые сомнения приходится платить высокую цену и оправиться от этой выплаты порой совершенно невозможно.
Порой происходит так, что, выплатив назначенную цену, людям только и остаётся, что пускаться в бесконечные поиски, бежать навстречу чему-то абсолютно неизвестному, не имея ни малейшего понятия, улыбнётся ли удача, или их поиски истины будут продолжаться до тех самых пор, пока дорога их не оборвётся волею случая или же судьбы.
Он сам сомневается, даже прислушиваясь к тому, что твердит ему всезнающий Голос. Он всегда сам спрашивает себя, решая, как будет лучше не только для него, но и для всей паствы. Он думал, что повидал достаточно, чтобы решить, что достаточно опытен, достаточно знает о страданиях, которые на его пути выставляет сам Господь, дабы проверить, искренен ли он в своей вере. И сейчас, слушая рассказ новоприбывшего путника, он не может не думать о том, что жизнь бывает слишком хитроумна на проделки, слишком хорошо знает, как поставить подножку так, чтобы болью сводило всё тело и не оставалось никаких сил, чтобы подняться вновь.
Его Бог любил кровь не меньше других. Он жесток и справедлив. И каждого, кто согласится отринуть всё мирское, бросить старую жизнь в угоду новой, лишённой лживых ценностей и удобств, будет ждать прощение. Каждого будет ждать Господь с распростёртыми объятиями, потому что Он ценит жертвы, на которые идут Его дети.
Когда рядом с ним садятся, он разворачивается всем корпусом к собеседнице - самый простой из всех жестов, что демонстрируют заинтересованность и внимание. Он здесь, чтобы слушать. И он слушает.
Чужие пальцы сжимаются на его запястье, но он даже не бросает на них мимолётного взгляда. Опасности он не чувствует, а интуиция его редко подводит. То, что он слышит, потрясает воображение. Кровь холодеет от ужаса и тут же принимается стучать в висках, потому что ему интересно. Разумеется, тот бог, ради которого путницу заставляли убивать, не может быть настоящим, потому что истинный Бог говорит только с ним, только через него несёт своё Слово в народ. И иначе быть не может. Но ему всё равно любопытно.
- Мне жаль, дитя. - в его голосе столько печали, будто бы он действительно был рядом, он видел те ужасы, что пришлось узреть незнакомке, и, если не переживал их сам, то ясно представляет сейчас, насколько всё действительно было пугающе. - Никто не должен переживать что-то подобное. - он замолкает на несколько долгих минут, обдумывая услышанное, он держит чужие руки в своих, гладит успокаивающе, пока его собственные мысли перетекают от одного факта к другому, он пытается представить себе то место, из которого в его паству пришла незнакомка. Он думает, что это место куда более отвратительное чем всё, что ему уже доводилось видеть. Его взгляд блуждает по стене напротив, обводит взглядом висящий на стене флаг - символ отвоёванной ими свободы. Вырванной у правительства. Отданной в руки обычным людям, которым надоело быть рабами прогнившей системы.
- У Него были определённые планы на тебя. Он заставил тебя страдать, чтобы привести к просветлению. Нам всем пришлось очень много потерять. - гладит чужую ладонь кончиками пальцев, надеясь хоть немного успокоить. - И то, что тебе удалось пощадить того, кто отнял у тебя всё, говорит о силе твоей и силе веры твоей. Пролитая кровь не вернула бы тебе детей. Смерть того человека ничего бы не изменила. Ни нам, ни Ему не под силу менять прошлое. Но мы можем сами творить своё будущее. - ему хочется взвыть следом за ней, потому как он прекрасно знает эту горечь потери. Каждый раз, когда ему сообщают, что его собственные дети, пришедшие за спасением, умирают от рук неверующих, его одолевает желание взять оружие и объяснить невеждам, что человеческая жизнь чего-то стоит.
Эти стены видели так много людских страданий и исповедей. Они стали свидетелем и свадеб, и похорон. Поганой лжи и самых честных признаний. Но почему-то сейчас Иосифа не оставляет ощущение, что чего-то подобного эти стены ещё не видели в своей долгой жизни. Его не покидает мысль, что он сам становится частью чего-то совершенно нового, чего-то, что только начнётся с появлением таинственной незнакомки в его пастве. С появлением человека, вокруг которой разрастается непонятная аура, которой он даже название сейчас найти не может. Только вновь берёт за руки, когда настрадавшееся создание обхватывает себя пальцами, будто бы вот-вот готова порвать себя на куски, лишь бы только не ощущать, не чувствовать, не думать обо всём кошмаре, что пришлось пережить. И он может только догадываться о том, какой силы отчаянье бушует сейчас в этом хрупком теле.
- Не нужно завидовать другим, дитя, ведь никогда не знаешь, какая история лежит за плечами этих людей. Иногда видимый успех не стоит тех лишений, которые они переносят. - он не говорит сейчас о себе конкретно, но всё равно учитывает, потому как не уверен, что его положению вообще можно завидовать. Он верит, верит Голосу безукоснительно, знает на каком-то интуитивном уровне, что тот не станет вредить до тех пор, пока Иосиф выполняет то, что от него требуется. Но, если бы ему дали выбор..Ох, если бы ему только дали выбор.
- Люди много говорят. Много того, во что даже порой не верят. Людям не дали другого выбора, кроме как постоянно лгать друг другу. - он чувствует тыльную сторону ладони своём лице и прижимается к ней щекой, обхватывает пальцами, не давая отстраниться. - Это ужасно. Всё, что тебе случилось пережить. И я могу только трепетать перед твоей смелостью и жаждой к жизни, дитя. Я могу только молить Бога о том, чтобы на твоём пути не встретилось более никаких бед. Ведь тебе выпало столько страданий, сколько не унесёт на своих плечах и десять человек. - он прикрывает глаза на какое-то время, что ему самому кажется вечностью, но этот жест необходим. Этот жест будто бы твердит: «видишь, я доверяю тебе, так и ты мне доверяй». Благо, за свою жизнь он давно перестал переживать. Она давно перестала быть чем-то ценным. Ведь как можно бояться смерти, когда знаешь, что Он всегда рядом, всегда готов протянуть руку помощи и спрятать ото всех бед? Он не открывает глаз, слушая чужую речь, представляя себе этого страшного человека, которому хватило изворотливости пустить гнилые корни во всех вокруг себя. - В неведении всегда лучше, ибо всегда мы страшимся неприятной правды. Но стоит только прозреть, как ты не захочешь возвращаться в пучину невежества. - он накрывает чужую ладонь своей, сжимает мягко. -  И ты очистишься. Станешь чистым листом, построишь себя заново. И прошлое больше не будет пытаться нагнать тебя. Ты примешь его и отпустишь. И откроешь своё сердце Богу, что спасёт тебя. Богу, что никогда никому не позволит тебе навредить. Я не позволю, дитя.

+1

13

Никто не должен. В том-то и дело. На самом деле он не должен был пережить это – он должен был умереть, и тогда все, наконец, закончилось бы. Ему не хватило смелости повернуться, сжимая в руках оружие, и броситься в последний бой, который закончился бы для него так же, как и для всех его преданных Еретиков. Волчья стая, волчья семья распалась – и он тому виной. Так не бывает, чтобы матерый зверь повернулся спиной к своим детям и сбежал, потому что он должен защищать тех, кто за ним идет, потому что они семья, и об этих связях не забыть, эти связи – в плоти, в крови, в разуме. Неужели за это наказывал ее бог? За то, что оставила возвращенную им мудрость и вернулась к человеческой трусости?
Ее пробуждение сопровождалось противоречивыми чувствами, и ужас разума всегда мешался с возбуждением тела. Даже сейчас, раздавленная тяжелым, пригибающим к земле горем, она ловила каждое прикосновение пророка, и каждое это прикосновение заставляло ее нутро вздрагивать чуткой струной, рваться на части и жаждать прильнуть к этому телу, которому она могла бы отдать все то, что уже давно было никому не нужно. Она боялась иссохнуть, истощиться и умереть без любви, как дерево, не получающее воды. А то, что она отдавала за плату – не в счет, это не было настоящей любовью. Чего она действительно хотела – это отдавать, как отдавала прежде: всю себя, словно горстями выбирая из глубин собственной души все имевшееся тепло, пока пальцы не заскребут по ребрам, пока ее не настигнет приятное опустошение, означавшее: она отдала все, она ничего не пожалела для тех, кого любила. Ее никогда не опустошали полностью, потому что все Еретики умели и брать, и отдавать, и ее наполняли снова. Кто знает, может, Иосиф Сид смог бы понять и оценить всю красоту этого обмена? Его одного мало для утоления ее голода, но это не имеет значения. Вэл отчаянно помотала головой: она не хотела лгать сегодня, она обещала себе не лгать.
– Ты думаешь обо мне лучше, чем я есть, – голос был хриплым, когда она посмотрела ему в глаза. – Пощадить его… это было бы выше моих сил. Меня могла удовлетворить только месть, но он был слишком труслив, чтобы встретиться со мной лицом к лицу – а ведь когда-то он думал, что я стану его преемником, и он передаст мне все, что имеет! – снова смех. Светлые волосы упали на лицо, и Вэл отбросил их коротким движением головы – не потому что они мешали, а потому что он хотел видеть Иосифа Сида. – Бог знал, что мне не удалось бы простить – должно быть, потому он уготовал мне вести других таких же обманутых в бой, а не указал путь прочь из этого места. Он не требовал от нас больше, чем мы могли ему дать. Он знал, как велико в нас желание отомстить.
Он должен сказать. Он должен найти в себе силы, чтобы произнести самые страшные слова, признать самое страшное, что когда-либо делал – и может, хотя бы этот человек, который превосходит его во многом, сможет дать ему ответы. Этот человек достоин куда больше самого Вэла – Вэл был лишь временным средством, через него бог говорил с теми, кто не смог услышать сам, и через него забрал самых любимых детей к себе. Когда настанет конец всему, и прекрасное дитя, наконец, выйдет из избранного для его рождения чрева, они вместе спустятся с небес, чтобы разорвать и утопить в крови этот мир ради собственного удовольствия. Но Иосиф Сид – пожалуй, Вэл видел, почему бог, какой бы бог это ни был, предпочитал его и не оставлял его. Он виновато кивнул.
– Прости. Но ты ведь знаешь, как это. Это было… так прекрасно. Он пришел ко мне и обнажил неприглядную истину, но вместе с этим он указал мне путь. Он был как удовольствие, рожденное из боли. Есть слабости, которые подчиняют нас себе, даже если мы знаем, что должны бороться с ними.
Он не отшатнулся. Хороший знак. О, ее тело знает, что лучше для него, и какое желание – всего лишь короткий миг услаждения взгляда, а какое – истинное предзнаменование любви. Она бы отдала ему столько любви, сколько он может принять. Она наслаждается тем, что видит, и среди прочего – наслаждается разнообразием лиц, которые видела здесь. Как объяснить пророку, что это истинное наслаждение – оглядываться и не видеть вокруг одного и того же носа или одного и того же подбородка, и чтобы все это было от него. Эти скромность и умеренность покоряли и влюбляли в себя, как будто она уже не была покорена и влюблена.
– Что если это не была смелость, Отец? И не жажда к жизни? – есть удовольствие и в том, чтобы называть его Отцом. Ее любовь и ее боль, ее бог был ей единственным отцом, и он оставил ее, но теперь у нее был новый отец. – Что, если это была всего лишь трусость?
Ее ловкие пальцы нежно прикасаются к нему, пока еще есть возможность, потому что скоро может не быть и этого. Потом она убрала руку. Ей нужно больше. Она бы хотела снова почувствовать его запах – шея, руки, любой участок кожи, который отдает достаточно запаха. Она бы вжималась в них губами. Ее останавливало лишь то, что на его стороне было нечто большее, чем просто физическая сила – за ним она чувствовала силу настоящую, куда более грозную, чем любая данная на земле. Она снова подобралась ближе к нему.
– Твои слова опьяняют сильнее вина, – Вэл коротко улыбнулась собственным высокопарным словам – словно бы из другой жизни. – Должно быть, твои люди действительно любят тебя. Я понимаю, почему. Ты находишь слово утешения для тех, кто уже не ждет ни утешения, ни надежды. Ты веришь в них даже больше, чем они сами, – Вэл помолчал, закрыв глаза и кусая губы. Ее низкий, грудной голос превратился в шепот. – Было еще кое-что. Он… Это были мои руки. Я… Мои дети… Он заставил меня убить их, каждого из моих детей. Он отдал их мне, когда их родители… погибли, – проще сказать так, чем объяснять, ведь в сущности все пораженные рано или поздно погибали. – Чтобы заботиться. Они были мне дороже, чем если бы вышли из моих собственных чресел. У меня не могло быть детей, но потом появились они… А затем… каждый из них…
Слез все еще не было и, видимо, не будет.
– Лжепророк говорил, что наши грехи находят нас в наших снах, но в моих снах было лишь убийство моих детей. А должно было быть предательство. Трусость. Но в своих снах я до сих пор вижу, как они умирают и, мертвые, протягивают ко мне руки. Почему бог не открыл мне глаза раньше? Может, у меня получилось бы спасти их. Почему он ждал, пока я не убью их всех? Разве мало было невинных жертв?

+1

14

На некоторые вопросы слишком сложно найти однозначный ответ. Иногда кажется, что такого ответа в принципе не существует. Порой в голове появляется мерзкая мысль, что даже всеведущий Голос не может ответить на всё, что интересует Его детей, не может подсказать и направить и поэтому отправляет на поиски истины в надежде, что кто-то окажется достаточно смекалистым и прозорливым, чтобы истину обрести и донести до остальных. Иосиф верил, что ему под силу такая задача, хоть и сомневался время от времени, потому как чем дольше существовала их коммуна, тем разнообразнее приходили люди. У каждого были свои проблемы, свои трагедии, с которыми приходилось разбираться, понимать, давать совет, и в какие-то моменты он почти готов был сдаться, почувствовав себя человеком недостаточно компетентным для того, чтобы разбирать одну чужую проблему за другой. И, наверное, Голос чувствовал его неуверенность, иначе бы не направлял так охотно и упрямо.
Но он знает многое о желании отомстить. Он знает, что это такое - желать смерти человеку так яростно, что на самом деле кажется, что пальцы сжимают его горло. В детстве он жалел, что не обладает никакими силами супергероя, а то точно смог бы исполосовать отца подобно Росомахе. Да только вот никаких сил у него не было. Как и возможности хоть что-то сделать, чтобы помешать отцу издеваться над всеми ними, включая совершенно бесполезную, по сути, мать. Он знает, что такое - не спать по ночам, надеясь, что человек, которого ненавидит, мучается, корчится в агонии. Он до сих пор ловит себя на мысли, что отец за все свои выходки направился явно не под тёплое крылышко Спасителя. Ох, в это действительно хотелось верить. Только эти мысли разрушительны, эти мысли Голосу не придутся по вкусу, поэтому он научил себя максимально быстро прервать любые размышления на эту тему. Не к добру, точно не к добру.
- Порой нам кажется, что кровь тех, кто причинил нам зло, всё исправит. Мы ступаем на путь кровопролития в надежде, что нам станет легче. Ты передала своего обидчика в руки Бога, и он совершил над ним высший суд, который обрёк его на бесконечные страдания. Тебе не нужно более волноваться об этом. Тебе не нужно оголять клыки, волчонок. - кивает, давая понять, что прекрасно осознаёт, какие эмоции бедолаге пришлось испытать, что не собирается здесь и сейчас читать лекции о том, что пачкать руки в крови - грешно. Он ничего подобного не говорит, потому что Голос твердит совсем иное. Голос не боится крови. Он любит кровь. Кровь тех, кто не верит. Тех, кто не понимает. Он требует жертвоприношений в свою честь, а Иосиф не может отказать. Очень легко сделать вид, что и тот человек умер во славу Господа, чтобы привести путника сюда, в их ещё сравнительно небольшой лагерь.
- Есть вещи, которые необходимо просто принять. Простить. Того, кто причинил тебе боль. Себя - за то, что нашлись силы воспротивиться этому. Борьба за свою жизнь - не признак слабости. Это не грех. Разве становится меньше любима любая другая тварь помимо человека за то, что живёт по своей природе? Это было вынужденное убийство. Но теперь тебе больше нечего опасаться. - не противится, когда тепло чужой руки исчезает, не пытается удержать, предоставляет новичку свободу действий, необходимую для того, чтобы почувствовать себя лучше. Но это только видимость, ведь на самом деле он не оставляет ни малейшее движение со стороны собеседника без внимания, без тщательного надзора. Ведь всем хорошо известно, как стремительно всё может вылететь в трубу, если хоть немного ослабить вожжи. А Иосиф не готов рисковать всем, что создано с нуля. Не готов рисковать всей своей работой, идеей, что несёт людям.
В церкви всё ещё удушающе душно, создавалось впечатление, что сегодня на округ обрушилась вся жара, что была припасена на летние дни. Он тянет носом тёплый воздух и вновь обращает своё внимание гостье.
- Я здесь для тех людей, у которых ничего не осталось. Для тех, кому не с кем больше поговорить. - таких брошенных, оставленных невероятно много. Сегодня люди отворачиваются друг от друга с удивительным спокойствием, с лёгкостью забывают даже о самых ярых своих обещаниях. Сегодня слово почти ничего не стоит. Можно сколько угодно плести небылицы и распинаться в красивых обещаниях всегда быть рядом, но дела этих людей слова почти никогда не подтверждают. За всё время, что он путешествовал по улицам города, на пути попадались бедняки и бездомные, у которых где-то далеко остались родственники, не желающие иметь дел с чужими проблемами. Он видел родителей, которых выгнали из дома их собственные дети. Видел инвалидов, оставленных на улице только потому, что уход за ними доставлял кому-то слишком много хлопот. Сначала люди выбрасывали на улицу не угодивших им домашних питомцев, потом сделали шаг вперёд, проворачивая то же самое со всеми, кого когда-то любили и кем дорожили. Если бы не Голос, он бы так и спрашивал себя - а существует ли на самом деле Бог? Есть ли кто-то там, наверху, кому не всё равно? Он же должен быть там, наблюдать за всем, что происходит с теми, кого он «сотворил по образу и подобию своему», разве нет? Так как же возможно, что матерям приходится своими собственными пальцами отнимать жизнь у своих детей? Как возможно, что приходится проливать кровь и отворачиваться от тех, без кого ещё недавно не представлял свою жизнь?
- Мы не можем вернуть тебе твоих детей. Но я могу помолиться за спокойствие их душ. Чтобы ничто плохое их не тревожило. Чтобы никто не осквернил память о них. - он не знает, что ответить на последний вопрос. Он не может отвечать на это, а Голос молчит. Ему нужно подумать. У него ведь есть время подумать, да?
- Иногда Господь готовит нам путь, полный страданий. Он проверяет нас. Нашу силу, нашу волю. Нашу веру в Него. Он забирает у нас самое дорогое, чтобы проверить, любим ли мы Его на самом деле. - кладёт ладонь на чужое плечо и сжимает пальцами, возвращая путника из своих мыслей обратно в реальность. - Я знаю, что такое утрата. Понимаю, что значит - потерять собственное дитя. Как и знаю то, что боль от этой утраты необходимо направить во благо.

+1


Вы здесь » Crossover Apocalypse » По чужим следам » You're giving me such sweet nothing


Рейтинг форумов | Создать форум бесплатно © 2007–2017 «QuadroSystems» LLC