Апокалипсис. Такое ёмкое слово, универсальное для обозначения бесконечного множества вещей. В христианстве это текст – откровение, со словом же «Армагеддон» оно употребляется в значении конца света или катастрофы планетарного масштаба. У каждого, безусловно, хотя бы раз в жизни случался свой собственный конец света. И здесь уже не до обозначений и терминологии, ведь для каждого человека апокалипсис – свой. Для кого-то это вспышка солнца или разразившаяся вирусная эпидемия, для кого-то всё сводится к нашествию зомби, а для кого-то "Армагеддон" – лишь череда личных трагедий, что сбивают с ног и вышибают из лёгких воздух. Трагедий, после которых нет никакой возможности жить дальше как ни в чём не бывало. Трагедий, из которых не так-то просто выбраться живым и здоровым. Чаще – побитым, истерзанным, с ощущением гадкого, липкого, вязкого на душе. Реже – поломанным настолько, что всё, кроме самого факта выживания, теряет свою важность.
Сейчас, когда я добиралась на этот остров, никакого плана у меня не было. Вообще.Совсем.

ГОСТЕВАЯ ПРАВИЛА F.A.Q. СЮЖЕТ СПИСОК РОЛЕЙ АДМИНИСТРАЦИЯ

Вверх страницы
Вниз страницы

Crossover Apocalypse

Информация о пользователе

Привет, Гость! Войдите или зарегистрируйтесь.


Вы здесь » Crossover Apocalypse » По чужим следам » You're giving me such sweet nothing


You're giving me such sweet nothing

Сообщений 1 страница 5 из 5

1

— You're giving me such sweet nothing —
Joseph Seed & Val
[Far Cry | Outlast]

https://i.imgur.com/yxsDn9v.png
♫ Calvin Harris ft. Florence Welch — Sweet Nothing

— Описание эпизода —

You took my heart and you held it in your mouth.
Просите, и дано будет вам; ищите, и найдете; стучите, и отворят вам; ибо всякий просящий получает, и ищущий находит, и стучащему отворят.

+1

2

Так будут последние первыми, и первые последними, ибо много званых, а мало избранных.
гл 20:16

На всё воля Божия. Пути Его неисповедимы. Планы Его не подлежат сомнениям. Он знает лучше. Он видит яснее. Его глаза не покрывает пелена из лживых убеждений и жажды выгоды. Он честен. Суров. Справедлив. Порой жесток, но всегда благосклонен к детям своим.
Так и он полностью открыт каждому прихожанину, каждой заблудшей душе, что прислушается, внемлет словам и посланию его о спасении для каждого, кто верит, для каждого, кто готов впустить в сердце и душу свои Господа и Отца, несущего Слово так, как хочет того Бог.
Каждому здесь найдётся место. Каждый обретёт здесь покой и найдёт призвание своё. Каждому путнику, блуждающему в тёмных лабиринтах своей жизни, будет указан путь. Потерял ли сын или дочь Божие в своей жизни всё так, как когда-то потерял он сам. Заблудились ли они в поисках помощи, в поисках понимания, в поисках лучшей жизни. Устали ли от бесконечных обещаний политиков, от того, насколько прогнил мир вокруг. Напуганы ли они заголовками газет столь же сильно, как и он…
Все они обретут мир и покой в душе своей и вокруг себя. И тогда возьмёт их за руки Отец, и поведёт к спасению, к «Вратам Эдема», и не будут они более знать ни горя, ни нищеты, ни боли потерь. И только преумножатся богатства их. И переполнен будет Рог Изобилия. И стёрты с лица земли будут все грешники. И наступит Рай на земле.
Но только в том случае, если сердце его будет открыто бескрайней мощи слова «да».

Идя в Иерусалим, Он проходил между Самариею и Галилеею. И когда входил Он в одно селение, встретили Его десять человек прокаженных, которые остановились вдали и громким голосом говорили: Иисус Наставник! помилуй нас. Увидев их, Он сказал им: пойдите, покажитесь священникам. - сегодня послушать его проповедь пришло людей гораздо больше, чем было вчера, и несколько дней ранее, и несколько месяцев до этого. Солнечный день в округе Хоуп, штат Монтана, одаривает жителей своим безветрием, - ни один зелёный лист не дрогнул на ветру за прошедшие несколько часов, ни малейшего намёка на самый крохотный сквознячок, - и ласковыми лучами солнца, которые кокетливо пробираются через щель между тяжёлыми дверями, проскальзывают незваными гостями внутрь оплота Слова Божьего, замирают на спинах и плечах прихожан, слушают внимательно, внимают каждому Слову пророка Господа, замирают в трепете, впечатлённые Силой Слова Его. Играют неслышно на красочных фресках, бегают-следят своими солнечными лапками на книге, что в руках держит Иосиф. И щуриться приходиться проповеднику, но слова настолько хорошо вырезаны, выжжены в памяти, что и книга Божия без надобности ему. - И когда они шли, очистились. Один же из них, видя, что исцелен, возвратился, громким голосом прославляя Бога, и пал ниц к ногам Его, благодаря Его; и это был Самарянин. Тогда Иисус сказал: не десять ли очистились? где же девять? как они не возвратились воздать славу Богу, кроме сего иноплеменника? 
И сказал ему: встань, иди; вера твоя спасла тебя.
- в горле пересыхает нещадно, и взгляд периодически перестаёт фокусироваться на людях перед ним. Возможно, младший брат был прав, и на следующую проповедь действительно придётся расставлять в поле шатёр. Там есть шанс поймать гуляющий по открытому пространству ветер. А сейчас он вынужден продолжать читать и делать вид, что не чувствует, как по загривку за воротник скатываются капли пота. Как намок носоупор. И как сильно хочется провести ладонями по лицу, избавляясь от мешающей влаги. Ладони потеют, но он продолжает крепко сжимать в пальцах  псалтырь собственного сочинения. Своё собственное «Откровение».

- Так и Вы, дети мои, встаньте. И следуйте правилам Его, ибо говорит Он устами моими. - закрывает псалтырь с лёгким хлопком, который в полной тишине, что царит в церкви, кажется громом среди ясного неба. Маячит несбывшейся мечтой о летнем бризе, о лёгкой прохладе. Но воздух продолжает раскаляться, и кажется уже, что вместо него по горлу льётся парное молоко, оседает в желудке горячим комом и заставляет облизывать губы в надежде хоть как-то перебить желание напиться воды. - Так и Вы, дети мои, должны уверовать. Должны открыть сердца свои. Ибо не должны Вы мириться с несправедливостью, которую Вам подают под видом свободы выбора. Не должны Вы мириться с тем, как указывают жить Вам и семьям Вашим. Не должны слушать лживые речи политиков, которые только и ждут момента, как бы обокрасть, оборвать Вас до костей и оставить гнить в небытие. - книга в белой обложке он осторожно, трепетно, благоговейно откладывает в сторону. Чувствует, как прилипает к спине пропитавшаяся потом рубашка. Каким тяжёлым кажется на плечах пиджак. - Встаньте и идите. - в воздух взмывает обвязанный вокруг левой ладони крест на тонко сплетённой верёвке, - он с удовольствием отмечает какое-никакое, но движение воздуха вокруг себя, - Веруйте. И Он спасёт каждого из Вас. Я приведу каждого из Вас к спасению! - Иосиф обводит взглядом людей, которые сидят на скамейках, каждый на своём привычном уже месте, не смея пошевелиться. Такое случается: иногда в здании церкви поднимается оживлённый гул - люди, пришедшие сюда впервые или приведшие кого-то с собой послушать проповеди нового Отца, не могу сдержать чувств и эмоций, их глаза горят огнём воодушевления, огнём ничем не прикрытой, истинной веры. И это - величайшая плата за все труды. Видеть, как каждое слово, им пережитое, находит отклик в чужих сердцах.
А иногда повисает молчание. Люди думают о том, что услышали, они погружаются всем своим естеством, они верят. В обоих случаях он знает прекрасно - каждое слово ударило точно в цель. Каждое слово достигло ушей чужих. А, значит, он справляется со своей задачей и продолжает смиренно нести на плечах тот крест, что был на него возложен.
- Спасибо, Отец, за отличную проповедь. - подходит к нему один из фермеров. Иосиф отлично знает его - Николас приходит не первый раз, а сегодня привёл с собой всю семью. У семейства Уайт шикарная ферма совсем недалеко отсюда. Так удобно.
Он улыбается мягко, как улыбаются любящие отцы своим детям, которым готовы простить любую шалость. Держит чужие руки в своих трепетно, аккуратно. Поглаживает чужие ладони большими пальцами и отпускает счастливое семейство отдыхать. Сегодня Слово больше не будет разноситься по округе. Всем пора отдыхать.
Он провожает каждого, кто пришёл сегодня. Каждого, кто прикоснулся сегодня к «Великой Идее» и увидел своё будущее в этой коммуне. Он провожает каждого, но взгляд цепляется невольно за совершенно нового прихожанина. На человеке, которого он ещё ни разу здесь не видел. Сейчас в коммуне не так много людей, число его детей только значительно выросло за последние годы, но он всё ещё способен отличать новичков. Более того, выделяющихся из общей картины настолько, что невозможно не обратить внимание.
Иосиф пересекает пространство церкви ровными, неторопливыми шагами, подходит ближе и кладёт ладонь на худое плечо. - Добро пожаловать в обитель Бога, дитя. У тебя наверняка был сложный путь..

Отредактировано Joseph Seed (14-04-2018 20:38:22)

+1

3

Ей удалось бежать. Когда жители Темпл Гейт, трусливые, как свора не раз битых, бродяжничающих псов, вошли в их шахты и убивали ее людей, ей удалось бежать. Казалось, сама гора содрогалась от стонов и плача – или, может, эти стоны и плач поселились в ее собственной груди? Она оплакала каждого из них, когда оказалась в безопасности. Черное одеяние было изодрано, и кровь на нем перемешивалась с потом и грязью, и все дело превратилось в комок боли. Вэл знал, что ему предстоит долгий путь. И его Бог укажет ему путь к спасению, равно как и путь к мести.
Он избавился от своего одеяния при первой же возможности: даже во времена его юности подобное бросалось бы в глаза, не говоря уже о нынешних временах. Ту куртку, которую он стащил, больше на размер, чем надо, Вэл носил до сих пор, спал в ней, если не было крыши над головой. От прошлой жизни остался только крест. В какой-то момент ему показалось, что даже он сам непоправимо изменился, и больше никогда не станет прежним.
Он не слышал своего Бога, и это было ужаснейшей из потерь. Сначала Вэл была уверена, что рано или поздно снова услышит Его, и вернутся Его видения, который Он посылал ей, предостерегая. Но ее Бог оставил ее, и это было хуже всего. Вэл дарил любовь, как прежде, но не посчитал ли его Бог, что брать за это плату кощунственно, и не потому ли отвернулся? Или Он оставил его еще раньше, после побега? Нет, его Бог не мог поступить с ним так жестоко, но какой же тогда была причина этой тишины? Все его существо изнывало от жажды и от желания любить и быть любимым, но без его Бога все это было лишь жалкой подделкой, это изматывало и оставляло его неудовлетворенным. Вэл, еще недавно считавший себя центром маленького мира, в котором обитал, вернулся в мир внешний и понял, что был никем, и даже хуже чем никем, потому что можно жить, не имея денег, влияния, друзей, любовников, можно жить, даже не имея детей, но жизнь без Бога перестала быть жизнью. Тогда он отправился на поиски своего Бога и понял: если в чем-то мерзкий детоубийца, называвший себя Новым Иезекиилем, и был прав, так это в том, что Бог давно покинул большие города и богатые церкви. Это не то место, где он должен искать, и он начал иные, более сложные поиски. Он знал, кого должен искать, а та его часть, бывшая более смелой, и злой, и циничной, знала и их настоящее название. Секты – вот где еще можно найти настоящего Бога. Вэл смеялась, всегда смеялась, когда думала об этом: она знала, где оказалась, когда ее привезли в аризонскую глушь, когда она впервые увидела Папу, увидела как он смотрит на женщин, ведь она была не так глупа, как могло показаться. Но именно там она услышала глас истинного Бога – и теперь она отыщет Его снова. Ее Бог любит тех, кто добивается своего, и презирает трусов, и она завладеет Его любовью снова. Никто так не возбуждал ее, не услаждал ее, не наполнял ее разум таким блаженством.
Все было бы проще, не изменись большой мир с тех пор, как она покинула его для тихой жизни в общине. Но Вэл хорошо приспосабливался и мог выжить где угодно, и без большого труда входил в доверие к людям, потому что у него были годы опыта под крылом Папы Нота и в сопротивлении ему. Найти еду и компанию – самое простое. Он продавал себя и нередко воровал, если ему было что-то нужно, но – старался не убивать. Его плоть горела от возбуждения, когда он чувствовал запах крови, и это было так легко, но он знал, что в этом изменившемся мире следует вести себя осторожнее.
«Врата Эдема» не были первыми. Прежде он уже дважды испытал жестокое разочарование, потому что услышанное вызывало у него только смех, и он сразу же уходил прочь, потому что и здесь не было его Бога. До Монтаны путь неблизкий, но и не самый далекий. Сначала Вэл ехал на автобусе, потом добирался на попутках. Он был сильным и мог долго идти пешком, и он умел себя защитить, если бы пришлось. Он не знал, хранит ли его Бог, но и сам Вэл умел немало. Последний отрезок пути он прошел пешком – как будто совершал паломничество. Чем ближе он был, тем больше он слышал. Об Иосифе Сиде говорили, говорили немало и говорили разное, и одна часть этих разговоров услаждала его слух, а другая – его воображение. И, разумеется, его надежду, хотя он старался не давать себе думать слишком радужно о том, что увидит и услышит. Бога может не оказаться и здесь. Пыль впиталась в его кожу и в его светлые, неровно подрезанные волосы, скрипела у него на зубах, заставляя сплевывать густую слюну на обочину дороги, пот катился по спине, уже давно пропитав черную рубашку и бинты на груди, потому что он шел сюда под мужской личиной. Эта личина была удобнее, и к ней относились проще. Эта личина позволила ему подняться так высоко, сделав не бесполезной и бесплодной женой Нота, а его любимым учеником. Мысленно Вэл смеялся над собой: его грудь не была настолько впечатляющей, и в его мешковатой одежде, пожалуй, ее можно было и не прятать – все равно никто бы не заметил. Всего лишь привычка, которая вернулась теперь, когда Бог больше не открывался ему и не пронзал все его существо.
Он был готов спать на ступенях этой церкви в ожидании службы, но ему удалось прийти в правильное время, и Вэл, стараясь не обращать на себя лишнего внимания, прошмыгнул внутрь и пробрался ближе к середине стоящих рядами скамеек, на самом краю, осторожно стащив с ноющих и натертых плеч рюкзак и поставив его между ногами. Он дрожал от страха, что снова ошибся, и все это время шел по ложному пути, потому что каждая ошибка делала тишину в голове все более невыносимой – однако он не собирался бросаться в лоно каждой веры, которая попадалась на его пути и не собирался обманывать самого себя. Он будет смотреть и слушать очень внимательно.
Внешность этого человека поразила ее. Вэл вспоминала Папу Нота, разжиревшего, с трудом передвигающего, исходящего в равной степени потом и почти осязаемой похотью и страдающего одышкой, и этот человек совсем не был похож на лжепророка. А потом он заговорил, и она больше не сводила с него глаз. Она искала подвох в его словах, с ужасом ждала фальши – как талантливый лжец, она чувствовала ложь не хуже резкого запаха дешевого парфюма. Может, он был талантливее ее во лжи? Или фальши и правда не было? Она все еще сомневалась, тогда как ее тело сомнений не испытывало: то, что проникало в ее разум, возбуждало ее плоть и притягивало ее. Вэл плотно сжала ноги, борясь с желанием запустить между ними руку. Не сейчас. Еще немного. Требовалось быть внимательной, чтобы не дать себя обмануть, потому что у нее нет ни времени, ни сил на лжеучения лжепророков.
Вэл не знает, что ему делать. Он колеблется, и эти колебания жестоко его терзают. Хуже только проснувшийся аппетит, изводящий его нутро. Но вот человек, занимающий теперь его мысли, приближается к нему, не оставляя времени на размышления, и в животе у Вэла все обрывается. Он посмотрел проповеднику прямо в глаза, чувствуя, как медленно пробуждаются все те чувства, которые он не испытывал с тех пор, как люди из Темпл Гейт отняли у него все. Он полон желания – увидеть его истинное лицо.
– Был. Но я надеюсь, что теперь он, наконец, завершен, – ее голос, низкий и чувственный, слегка подрагивает, когда жадный взгляд Вэл скользит по лицу пророка. – Мне давно не приходилось слышать настоящую страсть в чужих словах.
Чувства не так сильны, когда они не подкреплены видениями и не обострены дурманом, но она еще способна распознать истинную силу и истинную страсть. Она глубоко, до боли в стянутой груди, вздохнула, глядя на Иосифа Сида и не скрывая своего жадного взгляда. Медленно протянула к нему руку, кончиками пальцев прикоснувшись к ткани пиджака, над сердцем.
– И любовь, – слово «любовь» произнесено с особенным чувством, потому что Вэл вкладывает в него все грани этого чувства: от любви к ее детям до любви, которой она делилась с мужчинами и женщинами. Ее пальцы соскользнули, и рука опустилась. – Мне пришлось пройти через два штата, чтобы услышать ее, – по телу Вэла прошла дрожь. Восхищения? Или возбуждения? Как жаль, что сейчас власть не в ее руках, и она не может опрокинуть его на пол и слизать пот с его лица. – Но моей душе пришлось хуже, чем моему телу.

+1

4

Каждый из нас должен помнить, сколь одинок он был, предаваясь греху и живя без веры, что удерживает дьявола вдали от нас.


Он искренне верит в то, что каждой заблудшей душе есть в этом мире её собственное место. Так говорят ему собственные убеждения. Там твердит Голос. Этот Голос вспоминает о посланнике своём не слишком часто в последнее время, но когда всё же появляется, Иосиф не в силах сдержать восхищённое, тихое, сокровенное «да», срывающееся с губ помимо его воли, будто бы тело его и не принадлежит ему самому более. Возможно, так и есть. Возможно, будучи когда-то такой же заблудшей душей, какие он наблюдает каждый раз на своей проповеди, он уже отдал своё тело в пользование Всевышнему. Если так, то он нисколько не жалеет об этом своём решении. Ведь тело - это всего лишь тело. Никому не нужная плоть, бренная и приземлённая. Телу не понять душевных метаний. Тело - посланник дьявола, только соблазняет и всячески препятствует душевному просветлению. Тело требует комфорта. Тело требует еды и воды. Глупое тело может погибнуть без этих двух составляющих. В то время как душа его способна парить только от одной мысли о Боге его. Душа способна питаться пищей духовной и ни на шаг не приблизиться к моменту своей смерти. Душа бессмертна. Тело же всего лишь служит для неё сосудом. Капризным. Податливым. Слабым.
Иосиф верит, что как каждой душе нужен дом, так и каждому телу нужно наказание. Чтобы душа в нём становилась крепче, сильнее, выносливее. Он верит в искупление грехов болью. Той самой болью, от которой, кажется, ломается каждая косточка в теле, а кожа полыхает огнём. Он верит в это. Он прошёл через это самостоятельно. Путь в этот дом, во «Врата Эдема» был вырезан лезвием ножа и умыт кровью.
Он искренне верит в то, что, рано или поздно, люди поймут. Они увидят, как сильно заблуждаются в своих попытках спрятаться от правды, от истины, от Бога. Они думают, что, раз в современном мире не модно нести в сердце своём веру, то их не постигнет кара Божия за всё совершённое и не совершённое. Он знает, потому как Голос не раз говорил ему о том, что бездействие - тоже грех. Грех, за который придётся дорого заплатить. И именно поэтому ведёт он теперь своих людей к спасению, ведёт их в Рай на земле, подальше от продажных политиков, лживых новостей и людского двуличия.
Он знает, что всех их ожидает спасение. Знает, потому как Голос никогда его не обманывал. Ни разу с тех самых пор, как впервые явился ему в семилетнем возрасте. И у него нет ни одной причины не верит Гласу Его, исполняя своё предназначение, разнося Слово Его.
Ибо Голос Его звучит в сердцах тех, кто приходит сюда, преодолев сотни и тысячи миль только для того, чтобы поприсутствовать на службе. Может быть, кто-то из прихожан списывает это на простое любопытство, но они обманываются. И что-то говорит Иосифу, что юноша перед ним - прямое тому подтверждение. Все путешествуют в поисках Бога. Осознанно или нет. Они ищут Его, потому что не на кого больше уповать в тяжёлые периоды жизни. Мир стоит на краю, и почти никому нельзя верить.
Той самой веры, которую он чувствует в юноше, что стоит перед ним. Он видит её во взгляде, что обращён к нему в поисках Господа. Он видит её в каждом слове. Он слышит это неутолимое желание быть спасённым. Разве может он отказать ему в этом спасении?

Ладонь никуда не исчезает с чужого плеча, хватки пальцев достаточно, чтобы сделать вывод - дорога действительно утомила путника. Его путь явно был долгим и полным трудностей. И это приводит Иосифа в восторг - рассказ этого юноши о том, как он нашёл «Врата Эдема» мог бы вдохновить и тех прихожан, что здесь обитают достаточно давно, и тех, кто ещё сомневается в правдивости его слов. Он держит крепко, но не настолько, чтобы сделать больно или причинить любой другой дискомфорт. Он держит достаточно цепко, чтобы выразить молчаливую поддержку, что на самом деле громче любых слов - теперь этому ребёнку Божьему не нужно больше бежать, не нужно прятаться, не нужно больше рвать своё нежное сердце на лоскутки от мысли, что в этом мире не существует ни малейшего островка, где он мог бы почувствовать себя в безопасности. Если крещение пройдёт без проблем, «Врата» станут ему новым домом, в этом нет никаких сомнений. Иосиф, в прочем, не видит пока причин, по которым что-то могло бы пойти не так. Бог уже привёл эту заблудшую овечку к дверям его дома. Сложный путь окончен. Время отдохнуть и найти своё место в бесконечно любящей семье.
- Одно твоё путешествие окончено, дитя. - ладонь исчезает с чужого плеча, он обхватывает чужое лицо уже обеими ладонями и подушечками больших пальцев ласково, по-отечески, поглаживает кожу. - И вскоре начнётся другое. Ты больше не вспомнишь, что такое одиночество. Ибо все мы здесь - большая и любящая семья. И я надеюсь, что «Врата Эдема» станут домом твоим. Ибо такова воля Его - чтобы каждая потерянная душа обрела покой. - на лице появляется понимающая улыбка, так и говорящая, что он знает, через какие трудности пришлось пройти путнику, знает, что, чтобы добраться сюда, были преодолены, возможно, самые жуткие испытания, которые он не в состоянии представить.
- Даже если путь твой был полон лишений, здесь ты найдёшь покой. - улыбается немного шире, обдумывая прозвучавшие слова о страсти в его собственной речи. Секрет прост - он всем сердцем верит в то, что несёт народу своему. И как же не верить, если его устами говорит сам Господь?
Пальцы скользят по чужим щекам к за уши, оглаживают ушные раковины и забираются в светлые волосы. Пальцы останавливаются на чужом затылке, тянут ближе к себе, он прижимается к чужому лбу своим. - Твои страдания окончены, дитя моё. С этого дня твоя жизнь изменится. И пойдёшь ты маршем со всеми, кто решил отпустить жизнь прошлую, чтобы исполнить Слово Бога нашего. Со всеми, кто отрекается от лживой свободы и выбирает свободу настоящую.
Отстраняется и вновь кладёт ладони на чужие плечи. - Пройдёмся, дитя. Найдём место, где ты сможешь отдохнуть. - ему всё ещё невыносимо жарко и хочется пить, но раз уж так сложилось, раз уж Бог хочет, чтобы он ещё немного потрудился, провёл новое сердце прямиком к Его вратам, то так и будет. Он никогда об этом не просил, но научился смиренно выносить и выполнять то, что говорит ему Голос.
Он надеется, что через несколько часов лёгкие ветра всё же обнимут поля Монтаны. На небе нет ни единого облака, так что на дождь надеяться не стоит. Но он верит, что сегодня им не придётся и дальше страдать от невыносимой засухи. 
Выводит гостя из церкви, оставляя младшего брата своего за спиной, чтобы проследил за уборкой и приготовлением к завтрашнему дню. Не спрашивает, как путник узнал о том, что здесь может найти себе пристанище - Бог всегда находит способ привести страждущих к своему Вестнику.

+1

5

Не видали ли вы того, которого любит душа моя?
И когда она увидала того, кого любит душа ее, ухватилась за него и не отпустила его. Душа Вэла была грубее ее тела и воспаряла лишь тогда, когда слышала ее Бога, душа ее была тяжела, потому что много ужасного она сделала, прежде чем обрести его, и тяжелее всего ее тянуло к земле убийство ее детей. Но тело никогда ее не подводило – чуткое, мудрое тело безошибочно узнавало самое лучше и самое дорогое, оно отзывалось на такие сигналы, какие были непонятны разуму. Она всегда доверяла своему телу, потому что его, в отличие от разума, не обманешь. И сейчас это тело отзывалось на каждое прикосновение, на то, что она видела, и что она слышала.
Пока Вэл в ответ на прикосновение к лицу доверчиво приподнимает подбородок, отдаваясь ласковым пальцам пророка, в его голове – совсем другой образ. Он на мгновение прикрыл глаза, чтобы перед внутренним взором возникло уродливое, искаженное страхом и ненавистью лицо, которое он обхватывает ладонями и выдавливает пальцами глаза. «Я смотрел, как мой отец затрахал твоего бога до смерти», да, именно это он сказал тогда. Как все изменилось с тех пор. Это напоминает ему о Новом Иезекииле с его лживой книжонкой, не принесшей ничего нового и искажающей саму жизнь, и больше всего Вэл отчаянно боится ошибиться. Он уже доверился однажды человеку, которого уважал и считал праведным, и тот жестоко обманул его. Мучил его и мучил людей вокруг него. Он заставил Вэла убить его собственных детей. Папа был отвратителен, и его внешний облик никогда не вызывал у него возбуждения – только его страстные слова, но как может быть злом то, что несет в себе красоту, как этот мужчина? Моргнув единожды, Вэл теперь внимательно смотрит в глаза пророка, едва заметно хмурясь. Слова Иосифа Сида обволакивали его, затягивали в сети, которые Вэл и сам прекрасно умел расставлять, и, может, только это и позволяло ему сохранять остатки разума. Слишком сладкие обещания. Слишком остро реагирует его тело. Слишком буйным цветом распускается его фантазия, рисующая ему картины, от которых можно сойти с ума. Он почти дрожит от прикосновений, чуть приоткрыв губы, чтобы втянуть через них воздух, он не поднимает рук, потому что знает: его руки дрожат, его руки хотят прикасаться и тянуть к себе, его руки хотят ласкать и царапать. Не здесь, нет, не здесь и не сейчас. Глаза и без того выдают его – они выдавали его даже тогда, когда владеть своим телом было гораздо привычнее, и он не выдавал себя ни единым жестом. Глаза смотрят с жадным желанием, с чем-то почти животным. Ему хочется застонать от этой сладкой муки, но он делает полшага вперед, чувствуя прикосновение лба ко лбу. Ему безумно хочется поцеловать этого человека, потому что для этого требуется совсем немного. Пророк не знает, что делает с ним, а Вэл слишком умен, чтобы поддаваться желанию прямо сейчас, когда все смотрят. Эти святые – они такие нежные, они сохраняют видимость непорочности, которая никому не нужна, не так ли? Вэл испытал нечто сродни нежности, подумав об этом. Он бы приласкал Иосифа Сида, сторицей воздал бы за подаренную надежду и за его сладкие слова, потому что он знал: такие, как этот пророк, отдают больше чем получают.
Только бы он не оказался таким же, как Папа Нот, потому что он уже хотел, чтобы эти пальцы, бывшие в его волосах, сжались в них заставляя его запрокинуть голову!
С губ Вэла сорвался вздох, когда искушающая близость закончилась – как будто дышать стало легче. Он чувствовал влагу между своих ног. Вэл быстро и неловко кивнул и таким же резким движением убрал с лица волосы.
– Спасибо, – что еще он мог сказать? Он наслаждался равно звучанием этого голоса и словами, которые были сказаны, и знал, что сказаны они были не для того, чтобы Вэл что-то обсуждал, а чтобы он соглашался.
Выйдя из церкви и осторожно косясь на пророка, Вэл закинул на спину рюкзак и провел свободной рукой по шее, оставив на ней красные полосы, которые жгло катящимся по коже потом. Тело мудро, но оно выбирает то, что хорошо для него, оно падко на красоту, и все это прекрасно, но он должен найти своего Бога – и это важно в первую очередь. Все остальное – уже потом, и он обязательно доберется до того, чего жаждет.
– Этой чести удостаивается каждый из пришедших к вам, или мне уже пора начать считать это предметом для гордости? – на губах Вэл мелькнула лукавая улыбка. Она помолчала и добавила: – Ты не бережешь себя… Отец? – кажется, так к нему обращаются его люди? Она говорила с чувством, с той страстью и той нежностью, которые испытывала, но и с тем опытом, который приобрела в противостоянии Ноту, тоже. – Сейчас жарко, и ты много говорил, а мое ожидание было достаточно долгим, чтобы даже день-другой не сыграли роли, – полные губы Вэла снова дрогнули в улыбке. – Наверное, надо признаться заранее. Мне уже приходилось долгое время жить… в общине. Мне приходилось выполнять поручения человека, которого считали пророком. Он называл меня своим лучшим и любимым учеником. Я знаю, как все это работает и знаю, что такой, как ты, ценнее такой песчинки, как я. Я не питаю иллюзий. Я только надеюсь, что на этот раз не ошибаюсь.
Последние слова были произнесены тише всего, и Вэл остановился, тяжело вздохнув и глядя в землю. Он сполна отомстил Иезекиилю, но эту часть правды открывать не время. Он резко вскинул голову и посмотрел на Иосифа Сида, глядя на него с откровенной мукой и в то же время с вызовом, и его лицо дрогнуло, а губы сжались. Его страхи не так сильны, как он их показывает, и не так сильны мучения, кроме мучительного зова желания, призывающего прикоснуться и впиться губами в губы пророка. Его пальцы ловко пробежали бы по груди Иосифа Сида и так же ловко сняли бы с него одежду, он был бы нежным или, может, грубым, если бы Отцу этого хотелось, Вэл бы покрыл его тело поцелуями и показал бы ему, как сильно может любить, и как много готов отдать в ответ. Он сделал шаг к пророку, чтобы поделиться самым сокровенным, тем, что не должен услышать никто другой. И еще потому что ему хотелось оказаться как можно ближе к этому мужчине.
– Бог оставил меня, – прошептала Вэл, заглядывая в глаза и изнывая от желания прикоснуться, обнять и вцепиться руками в его одежду. Она не стала говорить, что когда-то Бог говорил с ней. – Он нужен мне. Без Него все потеряло краски. Даже любовь.
«Дай мне поделиться с тобой любовью и поделись со мной. Ты слышишь Бога, каким бы ни был твой бог, и, может, тогда я почувствую хоть тень того, что чувствовала прежде».

+1


Вы здесь » Crossover Apocalypse » По чужим следам » You're giving me such sweet nothing


Рейтинг форумов | Создать форум бесплатно © 2007–2017 «QuadroSystems» LLC