Апокалипсис. Такое ёмкое слово, универсальное для обозначения бесконечного множества вещей. В христианстве это текст – откровение, со словом же «Армагеддон» оно употребляется в значении конца света или катастрофы планетарного масштаба. У каждого, безусловно, хотя бы раз в жизни случался свой собственный конец света. И здесь уже не до обозначений и терминологии, ведь для каждого человека апокалипсис – свой. Для кого-то это вспышка солнца или разразившаяся вирусная эпидемия, для кого-то всё сводится к нашествию зомби, а для кого-то "Армагеддон" – лишь череда личных трагедий, что сбивают с ног и вышибают из лёгких воздух. Трагедий, после которых нет никакой возможности жить дальше как ни в чём не бывало. Трагедий, из которых не так-то просто выбраться живым и здоровым. Чаще – побитым, истерзанным, с ощущением гадкого, липкого, вязкого на душе. Реже – поломанным настолько, что всё, кроме самого факта выживания, теряет свою важность.
Сейчас, когда я добиралась на этот остров, никакого плана у меня не было. Вообще.Совсем.

ГОСТЕВАЯ ПРАВИЛА F.A.Q. СЮЖЕТ СПИСОК РОЛЕЙ АДМИНИСТРАЦИЯ

Вверх страницы
Вниз страницы

Crossover Apocalypse

Информация о пользователе

Привет, Гость! Войдите или зарегистрируйтесь.


Вы здесь » Crossover Apocalypse » Я тебя ни на кого не выменял » Я прикоснулся к мечтам твоим, и был недобрым этот миг


Я прикоснулся к мечтам твоим, и был недобрым этот миг

Сообщений 1 страница 9 из 9

1

— Я прикоснулся к мечтам твоим, и был недобрым этот миг —
Miles Upshur & Val
[Outlast]

https://i.imgur.com/AUUC6qL.png
https://i.imgur.com/JmyOWeX.png

— Описание эпизода —

За несколько дней до рождения Антихриста, Темпл Гейт и окрестности.
Майлза Апшера тянет к Меркоф как магнитом, но находит он по привычке безумцев и смертельную опасность.

Отредактировано Val (16-04-2018 20:09:46)

+1

2

I'm not good
Not bad
But i sure as
Hell ain't ugly

Сучья трещали под ногами, напоминая своим хрустом звук размалывающихся костей. Внезапно поднявшийся ветер трепал верхушки деревьев, время от времени так и норовя скинуть с него капюшон. Майлз поморщился, в очередной раз поправляя съехавшую на макушку ткань. Он шёл уже очень долго, слишком, достаточно для того, чтобы начать сомневаться в намеченном кривой маршрута. Деревья, кустарник, трава по колено, камни, вечно зелёное марево клубилось перед глазами, доводя до иступленного клокотания в груди. Он шёл, приминал тяжелой подошвой ботинка пучки свежевыросших сорняков, сшибал носками вкопанные камни, поднимал клубы пыли. Он шёл, потому что не было выбора, потому что больше нельзя по-другому, потому что привкус крови всё ещё теплился на языке, срываясь с губ дорожкой едкой отравы. Лёгкие разрывает от прелого воздуха, крик раздирает барабанные перепонки…

Майлз ловко успевает перехватить рукой извивающуюся на ветру ветку за мгновение до того, как тяжелая еловая лапа должна была врезать ему по лицу. Пальцы крепко обхватывают шершавое основание, а в следующую секунду по лесу разносится эхо очередного хруста. Молодые иголки впиваются в кожу мягко, как-то совсем по-детски, и ладонь безжалостно сминает хвою, отбрасывая останки в придорожную пыль.

Следы изгибаются, уводя фигуру всё дальше, к каменистому обрыву, внизу которого распластался заросший каньон. Мужчина ненадолго останавливается, извлекая из кармана сигаретную пачку, выуживая из бумажного нутра терпко пахнущую сигарету. Ветер обрушивает на деревья новый поток вихря, но пламенеющий огонёк зажигалки надёжно укрывается в ладонях подпаливая бумажный кончик. Глубоко затянувшись Майлз ещё некоторое время стоит на самом краю каньона, оценивающим взглядом окидывая распростертые угодья. Испещрённая рытвинами земля уходила далеко на Восток, огненный краешек солнца уже ардел своим последним отблеском, вдали виднелись силуэты домов, крошечные, точно игрушки в наборе для кукол. Даже с такого расстояния, он без труда различил простоватые постройки, сложенные бревенчатым срубом, и крыши, покрытые соломой и глиной. Тонкие сизые струйки дыма пронзали воздух смолянистым запахом, редкие огни мелькали среди прореженного ельника. Пасторальный рай.
Майлз скривился, наполняя лёгкие последней волной дыма, уронил окурок на траву, плотно приминая уголёк носком ботинка, небрежно поддёрнул пальцами лямку походного рюкзака и неторопливо начал спуск по выдолбленным в горе уступам, на первый взгляд напоминавшие сюрреалистичные ступени.

Небо быстро затянули тучи, придав окружающей обстановке и без того мрачный вид. Несмотря на раскидистые леса, зеленую траву и прочие дары природы, всё в этом месте буквально дышало отчаяньем и безнадёгой. Сюда редко забредали животные, мелководные ручьи омывали пологие склоны мутной жижей, скорее напоминавшую разбавленный скипидар, чем лестной родник. Последний людской голос Майлз слышал километрах в двадцати от первого ельника, да и то обозвавший его удаляющуюся фигуру психом. Он даже плечом не повёл. Едкий запах смолы смердел кровью и разлагающейся плотью, почва пропиталась гарью, часть деревьев была ошкурена, из некоторых торчали освежёванные, угрожающе искривившиеся ветви. Не случайно, всё было не случайно, запахи, звуки, гнетущая тишина. Атмосферу триллера создавала отнюдь не испорченная экология и местные предпочитали и вовсе забыть о загубленном ущелье, нежели пытаться навести в нём порядок. Ни один здравомыслящий человек не сунулся бы в эту глушь, не имея в запасе хотя бы десяток вооруженных единиц. Майлзу было плевать. Если надо, он провалится в преисподнюю и пройдёт босяком по раскалённым углям, если только очередной документ укажет на расположение внутри объекта Меркофф.

Он шёл медленно, точно на экскурсии, пристально вглядываясь в обточенные камни, причудливо взгромождённые между ошкуренных деревьев. Тонкая корка буро-коричневых следов вереницей окропляла верхушки самодельных скульптур и Майлз готов был поставить на отсечение уцелевшие пальцы, что некогда бурая жидкость наполняла чьи-то вены. Может зверья, а может…

Последние сомнения развеиваются через пару часов, когда миновав самый густой ельник, мужчина вышел на расчищенную поляну. Вязкие сумерки постепенно окутывали каньон, но даже в редком отблеске пламени отчетливо просматривался рисунок кишок, вывороченных из животов трупов, развешанных на кольях по кругу лужайки. Точно в приветственном ритуале, мертвецы склонили головы даруя предводителю свои гниющие внутренности и теплую жертвенную кровь. Предводитель болтался в самом центре композиции. Сухопарый, изъеденный труп был накрепко примотан к стволу колючей проволокой, тараща на Майлза опустевшие глазницы. Прибитая к груди здоровенным ржавым штырём табличка гласила – Бог оставил тебя.

Мужчина сделал шаг вперёд, ударяя по трухлявой древесине костяшками пальцев, отчего голова трупа причудливо завалилась на бок. Разметавшиеся пряди жидких волос открыли на правом виске несколько вырезанных символов, чьи значения Майлзу были неизвестны. Образцы религиозно-наскальной живописи тянулись ещё ниже, испещряя неровными линиями шею, уходя к затылку, однако кожа на шее была настолько гнилой, что рассмотреть остальные изгибы не представлялось возможным.

Отредактировано Miles Upshur (16-04-2018 19:13:30)

+1

3

Пока лживый, слабый и трусливый бог Нового Иезекииля делал жизнь своих людей все менее естественной, запутывая их бессмысленными правилами и запретами, истинный Бог возвращал им истину. Человек может построить дом, и в его доме может стоять кровать, но человек способен обойтись из них, если это требуется. Вэл рассматривал это как аскезу: постом Еретиков не проймешь – все равно при Папе они ничерта не ели. Человеку не нужны никакие предметы роскоши. Человек способен прожить где угодно, если его вынуждают обстоятельства. Дома Темпл Гейт гнили, и в этих домах гнили люди, они отравляли эту землю, и Еретикам суждено очистить землю от мерзости и разложения. И тогда они построят себе дома, посадят себе виноградники, устроят себе сады и рощи и насадят в них всякие плодовитые дерева, и сделают себе водоемы для орошения из них рощей, произращающих деревья. Люди Папы Нота не заслуживают ни земель, ни даже своих жалких жизней, и Вэл с Еретиками трахнут и уничтожат каждого, кто не найдет в себе смелости присоединиться к ним, потому что их любовь сильнее ненависти, которая движет Папой и его сворой.
Человек способен на многое, и они показали своему бывшему дому и его хозяину, что их недооценивали. Бесшумные Еретики скользили между деревьями, скрывались в тенях домов и неузнанными подкрадывались к своим врагам, чтобы перерезать им горло. Они были холодны, расчетливы и слажены, как волчья стая. Они все выглядели одинаково, действовали как единый организм, против людей Завета, но во главе их стояла Вэл, и она не скрывалась. Не скрывала своего лица и не поменяла своего одеяния, не сняла свой крест, не обстригла волосы, потому что всякий, кто видел ее, должен сразу же узнать ее – и испытать либо радость при ее появлении, либо трепет. Бывший ученик и ставленник Папы Нота, которого всегда узнавали по его светлым волосам, по его грудному голосу, которого всегда видели при Папе Ноте и знали его влияние и его власть. Но он не хуже своей паствы умел скрываться и не хуже них бегал – для этого только пришлось сделать разрез на потрепанном одеянии. И, разумеется, он убивал, быстро, жестоко и не терзаясь сомнениями.
Порой люди Завета приходили к ним сами, пытаясь прорваться в шахты и перебить их – но сперва в эти шахты нужно еще войти, а сделать это гораздо сложнее, чем войти в деревню. Да, Вэла всегда беспокоила оборотная сторона их защищенности: если враг пройдет внутрь, то они окажутся заперты в тоннелях, штольнях и штреках без возможности выбраться наружу и сбежать. Людей Нота по-прежнему было больше, чем его Еретиков, но что они могли сделать? Шахты были единственным местом в округе, дававшем хоть какую-то безопасность. Порой в ней случались обвалы, но опасные места были помечены, и в них не заходили, а места до сих пор достаточно для всех.
Сегодня они вышли на охоту, но это была не охота ради пропитания. Это была охота на хитрую, отвратительную дичь, которой можно отравиться, если вкусить ее плоть, но их Бог взывал к мести, к крови, в которой они должны были утопить последователей детоубийцы и лжеца. Они двигались осторожно, чтобы не спугнуть будущих жертв преждевременно, и довольно скоро заметили одиночку. Сперва Вэл решил, что это кто-то из людей Нота, но, остановив свою паству и присмотревшись, понял, что это совсем не так: он не помнил ни эту фигуру, ни эту одежду. Здесь никто не ходил в подобном. Вэл по-звериному потянул воздух носом, потому что первой мыслью, родившейся в его мозгу, было: здесь начинает пахнуть внешним миром. Уже давно внешний мир не вмешивался в их жизнь, и теперь… чего от него ждать?
– Отпугните его, осторожно, – шепнул Вэл, пристально рассматривая крепкую мужскую фигуру. – Поближе к Темпл Гейт – нечего ему делать так близко к шахте, когда меня нет рядом. Заодно посмотрим, не они ли его позвали. Осторожнее: вдруг у него с собой оружие.
Вэл оскалилась. Нот – старый, выживший из ума извращенец, но это и есть проблема выживших из ума: никогда не знаешь, что они могут выкинуть. Нот, которого она знала, ненавидел внешний мир и боялся его, потому что там его пытались схватить, но лучше проявить осторожность. Она осторожно наблюдала из-за деревьев, услышала шаги своих Еретиков, вдруг ставшие шумными, увидела, как они выходят с разных сторон, с оружием в руках. Ей хотелось верить, что за прошедшие годы не так много изменилось во внешнем мире, и внешность ее людей до сих пор будет казаться нормальному человеку дикой и отталкивающей – такой, что в первую очередь в голову приходит бегство, как можно быстрее и как можно дальше. Она хочет посмотреть на него получше, посмотреть, что он из себя представляет: если он всего лишь жалкий слабак, то можно отдать его Завету или прикончить из милосердия, но что если он представляет собой нечто куда более любопытное? Что, если он боец? Такие могут пригодиться.

+1

4

Холодный ветер коснулся лица, забиваясь под капюшон и медленно стекая за ворот. Ветер донёс до слуха шум чужих шагов, неспешно окружавших поляну. Сумерки слишком сгустились и теперь их непроглядную тьму разрушали разве что костры, да и то не на много, примерно на расстояние вытянутой руки. Майлз подумал о камере, очень хорошей и чертовски дорогой, доставшийся ему после нескольких месяцев тщательной распланировки бюджета. Его образ жизни мало чем отличался от жизней тысяч других, так что мужчина вполне себе комфортно перенёс отсутствие пятничных алко сборищ, третий сезон осенних ботинок, передвижение на общественном транспорте, неуплаченный вовремя взнос по страховке. Он знал кое кого, а этот некто ещё одного, ему разрешили отсрочить платёж, выдали какую-то временную писульку, хоть и смотрели так, будто Майлз вырывает изо рта их детей последний кусок хлеба. Она того стоила. Запись в HD качестве, три матрицы, прогрессивная развёртка, а какой режим ночного виденья. Жаль только батарейку сжирает быстро.

Топот становится почти навязчивым. Ветки натужно хрустят под ногами, всё сильнее напоминая звуки раздавленных прессом костей. Он никак не может отделаться от этой ассоциации, снова и снова прогоняя в голове знакомые виденья, до тех пор, пока к шелестяще-скрипящим звукам не прибавляется свистящее дыхание. Неровный полукруг из человеческих тел – слишком живых для этой местности - образовывают вокруг скульптуры самоназванного вождя неровный полукруг. Небольшой промежуток меж их рядами светится где-то вдали, соблазнительно притягивая взгляд. Его не загоняют, как дикого зверя, пытаясь взять в кольцо, ему дают шанс. Как гуманно. Ну прямо чёртовые добрые самаритяне.
Майлз остаётся неподвижен, его взгляд медленно скользит по истлевающему трупу, а поза выражает такую расслабленность, что невольно вызывает заинтересованность даже у его собственных мыслей. Будто бы нет никакой поляны, усеянной кольями с распятыми телами, точно мясо свинины на вертеле, в нос не ударяет запах смерти и гниющего мяса, вокруг тихо светло, бизнес-центр на Парк-авеню, куда вечно суетящиеся клерки забегают пропустить по стаканчику кофе. Или не кофе. Зависит от градуса разнузданности и наглости. Один пряный латте, пожалуйста.

Время замирает, всего на секунду, но этого достаточно, чтобы принять решение. На него бросаются. Одна человеческая фигура, он слышит это по её шагам, разрывающих вокруг себя ветки и кучи отсыревших листьев. Он что-то кричит. Голос хриплый и очень натянутый, до ужаса неприятный, будто скрип ногтей по стеклу. Глаза затягивает влажной пленкой, горло перехватывает удушливый ком. В одной мгновение Майлз разворачивается, останавливая летящий в его сторону нож, блокируя удар разворотом ладони, а после и вовсе всё тело противника, впиваясь пальцами свободной руки ему в шею и поднимая над землёй настолько высоко, насколько позволял его рост.
Мужчина – точнее определить пол мешали комья грязи, налипшие на лицо – сразу же захрипел, обхватив его руку, пытаясь высвободится, но его растрескавшиеся ногти лишь слабо царапали кожу, время от времени задевая культю, оставшуюся на месте безымянного пальца. Он мог бы сломать ему шею, вылущить позвонки, оторвать голову и швырнуть её в толпу безумных уродцев, что решили доказать ему своё право на территорию, или ещё хрен их знает, что ещё. Он сдерживается, изо всех сил глушит порыв, прорывающейся из глубины, квалифицировавший бледный, обтянутый кожей скелет, как реальную угрозу. Чуть сильнее сжав пальцы, Майлз медленно приближает тело к себе, сгибая руку в локте, а затем что есть силы, швыряет ослабленного противника в сторону наибольшего скопления фигур, попадая по чьим-то ногам. Устрашение сработало диаметрально противоположно. Вместо швыряния на землю своих острозаточенных орудий и стремительного ухода куда глаза глядят, сопровождая бегство воплями страха, толпа из как минимум десятерых человек бросается в его сторону. Стоило отдать должное, несмотря на диковатый, почти первобытный внешний вид действовали они очень слаженно. Разделившись по группа из трёх единиц, они окружили его, атакуя каждый из своего круга. В общей сложности атака велась сразу с трёх позиций, разбавляясь дезориентирующим криком.

Первая группа ударила в корпус. Майлзу удалось увернуться от двух бритвенно острых металлических лезвия мачете, отправив в полёт третьего, перехватив за шею, на манер первого нападения. Вторая ударила в бок. Пока Апшер отбрасывал третьего из первой группы, один из скелетов успел хватануть его по боку, распоров рубашку извилистым лезвием ножа. Кровь тонкой стрункой хлынула по разорванной ткани, окропляя землю редкими каплями. Глаза мужчины почернели. Зрачок словно расширился, поглощая омутом коричневатую радужку, вены на лице вспухли, наполняясь алебастрово черной кровью, от рук невесомо потянулись струйки тёмного дыма. Кисть наотмашь проехалась по лицу противника, отбрасывая его на добрый десяток шагов, врезая тело в ошкуренный сосновый ствол. Тело следующего противника легло рядом посшибав с несчастной сосны последние шишки. Лезвие вновь сверкнуло, пронзая сгустившейся мрак холодным металлическим отблеском, с силой впиваясь в воздух у его правого глаза. Майлз перехватывает ладонь единицы третьей группы, ударившей в спину, свободной рукой бьёт по корпусу, врезая тело напавшего в замшелый камень. Пальцы ловко выбивают орудие, вонзая лезвие аккурат в распластавшуюся на породе ладонь. Тонкий визг заполняет слух, и Майлз пропускает рубящий удар, призванный раздробить ему ногу. Толстенная деревяшка задевает по касательной, заставляя мужчину отшатнуться в сторону, по ходу движения удара. В ноздри ударяет запах свежей крови. Скелет замахивается ещё раз, но он оказывается быстрее. Дубина подлетает в воздухе, отлетая куда-то в ближайшие кусты, но руку от удара останавливает чей-то громкий свист. Эти были гораздо «приличнее», по крайней мере от них не несло гнилью, а одежда не была похожа на потасканное рубище. Впрочем, их вид смущал другим, хотя бы самим нахождением в этом Богом забытом лесу, а также стремительной атаке, в которой другие бросились на скелетов.

Поляна мгновенно заполнилась криком. Безумие так и сквозило от их голосов, смешиваясь в какую-то извращенную симфонию. Майлз успел отойти, скрыться в тени деревьев и теперь находился в полной недосягаемости для поля зрения посторонних взглядов. Чужие разборки его не интересовали, к тому же другие стали вполне отличным отвлекающим манёвром. Грех не воспользоваться.
Ветки вновь хрустят под подошвой, но теперь они становятся куда менее привлекающим звуком. Кровь перестала пропитывать рубашку, зрачки пришли в привычное состояние. И только туман продолжал невесомо виться вокруг запястий, выделяясь даже в такой непроглядной темноте. Долбанный лес.

+1

5

Сам Вэл слишком осторожен, чтобы так сразу выступать вперед. Он прекрасно помнил внешний мир, хотя пришел в общину детоубийцы совсем юным, и прошло… неужели уже лет пятнадцать? Или больше? Как быстро летит время. И в этом внешнем мире он видел самую мрачную, самую темную, самую мерзкую его часть. Он знал, что такое оружие, и каких им можно натворить бед, хотя сам так никогда и не взял в руки. Его оружием был нож, потому что крещение кровью единственно возможно тогда, когда ты чувствуешь, как оружие в твоих руках взрезает, разрывает плоть, и ты чувствуешь дрожь чужого тела, тончайшую связь между тобой и твоей жертвой, которая возбуждает до предела, до высшей, острой точки наслаждения. Кровь должна быть на руках: тогда и только тогда ясна цена жизни, чужой и собственной.
Одиночка должен бежать от опасности, когда она становится такой явной – иначе этот одиночка не в ладах с собственными инстинктами. Этот совершенно точно был не в ладах, и Вэл начал беспокоиться: не хватало им еще одного безумца, бродящего по округе. Не будь безумен, зачем умирать тебе не в свое время? Но чужаку явно была неведома эта мудрость. Вэл напрягся, наблюдая со стороны, и его сердце екнуло в позорном страхе, который должно выжечь из себя. Этот безумец не просто не убегал – он отбивался. Вэл вздрогнул, медля и не решаясь ни остановить своих людей, ни приказать им броситься на этого безумца и растерзать его, и он сдерживал оставшихся рядом с ним людей.
Она не успела крикнуть «Довольно». Взгляд Вэл метнулся от пришельца к месту, где она уловила движение, и она не ошиблась. О, не только они сегодня решили пощекотать ножами своих врагов! Вэл выпрямилась во весь рост и хищно улыбнулась тем, кто остались при ней. Сейчас надо забыть о пришельце – да и куда он сможет убежать и где скрыться, находясь на землях, принадлежавших или ее пастве, или своре Нота? Бежать некуда. Его возьмут или они, или Завет – и лучше бы ему попасть в ее нежные, ласковые и заботливые руки. Он безумен, но она доберется до его сути, любовью и лаской она снимет с него все покровы, которые скрывают его истинное лицо, и тогда он покажет ей всего себя. Он позволит ей помочь ему, не так ли? Позволит ей поделиться с ним любовью? Потому что такие, как он, нужны ее пастве, он будет полезен, и она подарит ему любовь в этом грязном и несовершенном мире, она покажет ему истину, и она даст ему цель и смысл. Для чего он пришел сюда? Должно быть, его привел бог, но бог Салливана Нота был слаб и немощен, и разве он способен на что-то, кроме удерживания тех немногих, кто еще верит в его ложь? Нет, только сильный, истинный бог мог привести сюда человека из внешнего мира. Человека, в котором есть сила и есть воля. Она заберет его себе.
Резкий, дикий вопль Вэла разнесся над местом бойни, когда он бросился на первого своего противника. Для чего они здесь? Забрать тела? О нет, этим телам место здесь и только здесь, и они будут гнить, не получив погребения, грязные и оскверненные, как и их нечестивый бог, бог трусов и детоубийц. Сначала они уничтожат людей – потом они уничтожат самого их бога, уничтожат его окончательно, потому что он был всего лишь мертвецом, живущим благодаря какой-то нелепой шутке, благодаря этой смешной вере. Мачете в ее руках взлетал так, как будто был легче кухонного ножа. В грудь, в глаза, в пах, по ногам. Не она начала эту войну, но теперь она не знала жалости.
– Прочь! – рявкнула Вэл, оттолкнув от себя противника, покачнувшегося после удара и теперь рухнувшего на землю. – Порождения грязи, поклоняющиеся мертвому богу! Ваш бог – ложь и стыд! Прочь, пока мы не разорвали вас на части и не трахнули каждую из этих частей!
Ее Бог – не бог вовсе, но он настоящий, и в этом ее преимущество. Преимущество их всех, тех, кто видит истину. Бог Еретиков – наслаждение и сила, он вдохновляет их и дает им силы, в то время как ложный бог Нота может дать своим людям только страх.
Кому-то удалось сбежать, да не так много их и было, и Вэл медленным движением руки, выдававшим ее удовольствие, стерла с лица кровь – не ладонью, потому что ее ладони были в крови, но предплечьем, она стерла кровь с бровей, чтобы не помешать себе видеть, но знала, что все ее лицо было в крови.
– Теперь – наш гость, – хищным тоном произнесла она, оглядываясь по сторонам. – Мы найдем его, пока наши враги бежали в страхе. Помогите раненым. Мне будет достаточно четверых. Посмотрим, не попал ли он в нежные объятия великого лжеца.
Он рассмеялся, и с ним рассмеялись другие. Объятия Папы Нота немногим лучше объятий воды в озере неподалеку – они отравляют и убивают. Чуть подобрав свободной рукой одеяние, Вэл повел людей в ту сторону, где скрылся их шустрый гость. Он узнает, что за сила привела сюда пришельца, и как он, такой невзрачный, сопротивлялся его людям – а затем предложит чужаку присоединиться или вырвет из него эту силу. С ним был его Бог, а его Бог не позволит ему умереть.
Они двигались не совсем наугад – тут и там попадались следы пришельца, говорившие о том, что он обгонял их, но был здесь еще недавно. Вэл остановился только раз – когда увидел след кровь на древесном стволе и, прикоснувшись к нему, слизнул кровь кончиком языка, пробуя ее на вкус.
– Еще немного, братья и сестры. Мы найдем его. Он ранен. Разве мог он убежать слишком далеко?

+1

6

Он шёл быстро, стараясь не отвлекаться на посторонние звуки, диким визгом пронзавших холодную тишину. В прежние времена это заставило бы кровь застыть в жилах, сердце сжаться в тугой ком, лоб покрыться влажной испариной. В прежние времена это бы заставило его бежать. Бежать быстрее, чем от озверевших психов в Маунт-Мессив, быстрее чем от чокнутых близнецов с мачете, быстрее чем от груды мышц и плоти, всё ещё ошибочно именовавшихся человеком. Они были угрозой, животрепещущей опасностью, самой смертью, но от них возможно было уйти. Спрятаться в шкафчике, проскользнуть в расщелину завалов, забраться в вентиляцию. От обезумевших скелетов, набрасывающихся на каждое чужеродное тело, точно на сочащийся кровью кусок мяса уйти было нельзя. Никакое дерево, никакая пещера, никакой домик в живописной деревеньке, ничто не способно достаточно надежно укрыть от их взора. Это их вотчина. Он чувствовал это. Знал, неизвестно откуда, но точно знал. Знал и ему было глубоко на них наплевать. На обе стороны. На скелетов и на иных. На их предводителей и на безвольное мясо, что он ещё несколько минут назад так живописно разбрасывал по кустам. Его не волновало преследование, пустившееся в погоню по его следу, точно безумные гончие. Словно в насмешку, Майлз останавливается, облокачиваясь рукой о сосновый ствол, измазывая кору пятнами собственной крови. Ещё тёплая. Он идёт вперёд, вперёд к закрытому холдингу Меркофф, к документах, укрытых в этом дрянном лесу, что помогут наконец, как следует распотрошить их осиное гнездо. С каждым шагом противоречивые сомнения всё сильнее одолевают разум, но мужчина не делает попыток остановится и подумать. С одной стороны, это было просто-таки восхитительным местом для сокрытия наиболее ценных секретов – звонкое «психанутый», адресованное его спине вновь всплыло в памяти – а с другой, только закоренелый придурок сунется в подобное захолустье, в поисках укромного уголка. Будто мир совсем обнищал на тайные урочища. Это глупо, тупо и нелепо. Полный идиотизм. Психанутый.

Майлз замедляет шаг. Первый домик показывается из-за поворота неожиданно, точно отрастивший ноги сам выскочивший ему наперерез. Чёрный туман всё ещё вьётся у запястий, будто предупреждающий сигнал и Майлз почти теряет терпение, наблюдая причудливые узоры, всплывающие поверх его куртки и всего окружающего пространства.
- Выходи. – На этот раз он полностью разворачивается, бросая открытый взгляд в густой кустарник, оплетавший дорогу позади неуклюжего домика. Голос звучит твёрдо и достаточно громко, дабы человек – люди – в кустах точно понял – поняли – к кому обращается Майлз, одновременно не ощущая второго присутствия, притаившегося в тени деревянной постройки. Он не отдаёт предпочтение ни одной из сторон, вступая в открытый диалог исключительно ради собственной выгоды. Жребий выброшен случайно. Скелеты ходят первыми.

+1

7

Чужаку было далеко до мудрости. Он забрался сюда, в это место, наполненное смертью и обманом, хотя уже давно никто не приходил сюда: они отгородились от внешнего мира, и внешний мир тоже не хотел ничего о них знать, притворился, что их нет, словно они смертельная болезнь, которую отрицают, чтобы до последнего не поддаваться ей. Но болезнь была. Это была гниль и мерзость, и ложь, и отрицание простейших истин Салливаном Нотом и его людьми. И Вэл обратился сердцем к тому, чтобы узнать и изыскать мудрость и разум, и познать нечестие безумия и человеческой мерзости, и нашел, что горше прочего была сладкая ложь, и не спастись от нее ни доброму, ни грешному. И Вэл никогда не пришел бы сюда по своей воле, зная, что ожидает его здесь – но то были иные времена, теперь же… неужели люди до сих пор не подозревают о том, что происходит совсем рядом с ними? Он должен знать.
Темные фигуры замедлили шаг на территориях общины, ступая с осторожностью и прислушиваясь к каждому шороху. Они жили вне гнилой и устаревшей цивилизации Нота достаточно долго, чтобы различать звуки, произведенные человеком, среди прочих звуков. Он близко, и Вэл снова втянула носом воздух, снова жаждала уловить аромат тела своего жениха, того, что искало и жаждало тело ее и ее душа.
И тогда, когда им оставалось совсем немного, и несколько осторожных шагов и движений позволили ей различить его силуэт, прозвучал его голос, и Вэл замерла, не шевелясь и не двигаясь с места. Что он задумал? Чего он хотел, этот странный безумец? Неужели понял он, что его бегство должно быть окончено, и что единственный его путь здесь – это уйти с ней, потому что только с ней – жизнь, и любовь, и радость, а здесь – ничего, кроме ненависти и смерти? Вэл медленно, с достоинством выпрямилась и вышла на открытое место, с гордым разворотом плеч и походкой, присущей хозяину этого места, хотя она более не была здесь ни хозяином, ни даже желанным гостем. Она даст ему то, о чем он пока даже подумать не может. Вэл коротким, точным движением вонзил лезвие мачете в землю и протянул к чужаку обе руки, одновременно показывая, что его руки пусты, и призывая к себе, призывая оставить это место, в которое он забрел. Его бархатистый, мягкий голос зазвучал успокаивающе и уверенно, когда он сделал еще один шаг вперед:
– Иди ко мне, – позвала она. – Тебе нечего делать в этом месте, кем бы ты ни был. Сама земля гниет здесь заживо, прямо под этими домами. Ты долго шел сюда, и я могу показать тебе, для чего ты пришел, и что твой путь не будет проделан зря. Покажи мне свое истинное лицо. Покажи мне свою силу: я хочу ощутить ее, узнать ее, попробовать ее.

+1

8

Капюшон слетел с его головы, и теперь лёгкий ветер вольготно хозяйничал в черных, всклокоченных прядях. Он чувствовал его прикосновение, мягкое, почти нежное. Он будто убеждал его двинуться, сойти с места, сделать шаг вперёд, затем другой, войти в распахнутые объятия ночи, открыть свой разум чудовищной симфонии отрешённости. Майлз не двигался. Его руки неподвижно свисали, касаясь пальцами воздуха, проносящегося в промежутке между кистью и бедром, плечи расслабленно опущены, грудная клетка вздымается под мерными вздохами. Его сердце не ускорило бег, не пропустило удар, когда их предводитель ступил на тропу. Хищник. Мягкие, почти незаметные движения, скрытые иллюзией длинного платья, тонкие пальцы, сжимающие холодную рукоятку мачете, короткие, растрёпанные волосы и совершенно безумный взгляд. Он не видел в ней поспешности, того броска, что совершили её люди, поплатившись своими конечностями. В глубине расширенного зрачка плескалась безграничная уверенность. Безумие, подёрнутое непоколебимыми убеждениями, принципы, аксиомичные в своей сути, решимость, безбрежная и неистовая, смывающая чужие жизни, топящая их в котле собственного страха.

- С чего ты взяла, что мне нужна твоя любовь? – Он ответил громко, очень разборчиво, так, чтобы каждая притаившаяся шестёрка могла разобрать его слова.

Человек медленно приближался к нему. Было сложно опознать даже его пол, не то что мысли, безумным каскадом плясавшие под ворохом пепельных волос. Худющее тело, длинная бесформенная роба, неопределённого оттенка голос. Повадки манерной кокаиновой бляди, скользившие в каждом прищуре глаз и в каждом покачивании бёдер. О, да, добрая половина населения должно быть начинает новый день не с кофе. За исключением той половины, что давно уже гниёт в земле.
- Знаешь, что мне нужно? – Наигранно интересуется Майлз склонив голову на бок, прищурившись, словно пытаясь разглядеть глубинный смысл в детской песочнице, разворачивая кисть в сторону, коротко встряхивая рукой, будто сбивая с неё остатки налипшей листы. Тонкие струйки черного тумана втянуло в кожу и Майлз почувствовал значительное облегчение, как только этот проклятый дым перестал сбивать его мысли в одну бесформенную кучу. – Я так не думаю.
Голос прозвучал насмешливо, почти издевательски. Он позволяет ей подойти, достаточно близко, чтобы можно было коснуться рукой, даже не вытягивая её в полный рост. Эта игра. Охотник – жертва. Хищник – добыча. Каждый из них безапелляционно уверен в своей роли, кружа вокруг да около над очевидным.

Наигранное радушие стекает точно восковая маска, стоит фигуре подойти ещё ближе. Ему хочется рассмеяться. Громко и заливисто, прямо в лицо скелетоподобной фигуре. Силу. Она просит явить ей силу. Точно Спасителя, распятого на кресте и вознесенного в небеса чудесной силой воскрешения. Она просит открыться, узнать, ощутить. За кого она принимает его? За Бога? Мессию? Это было даже интересно, но лишь в той степени, когда разнообразие еще способно не вгонять в меланхолию.
Её голос наполнен терпением и благодатью. Какая восхитительная чушь.
- Ещё раз встанешь у меня на пути и обещаю, ты ощутишь её каждой клеточкой своего тела. Извини, но твоей ублюдочной пастве повезёт гораздо меньше. Их я просто покромсаю на куски. – Он подпустил слишком близко, буквально прошипел в лицо последние слова, обдавая белоснежную, точно фарфор кожу, по-звериному горячим дыханием.

Отредактировано Miles Upshur (Вчера 23:13:44)

+1

9

Чем ближе Вэл подходит, тем лучше может рассмотреть лицо того, кого он преследовал и разыскивал, как того, кого жаждало его тело и душа, возлюбленного его, жениха его. Он говорит с пришельцем мягко и терпеливо, потому что теперь пора утешить его и успокоить, ведь здесь – неподходящее место для криков. А он должен узнать, на что еще способен этот человек, в чем заключен источник его силы, которая была сродни силе Самсона, взявшегося за челюсть осла, не имея иного оружия, и убившего ею тысячу человек.
И она будет его нежной Далилой.
– Все на этом свете ищет любви, – мягко ответила Вэл своим низким, богатым на оттенки интонаций голосом. – В особенности же – живые существа. Этот мир холоден и жесток, как жестоки в нем многие люди, не способные ни на что, кроме зависти, и ненависти, и беспричинной жестокости, и любовь – это единственное, что делает наше существование более выносимым. Ты одинок, а люди не должны быть одиноки.
Его не смущают эти слова неверия. Было немало тех, кто не верил ему и не верил в него – и вот он, Вэл во главе Еретиков, показавший Папе Ноту, что любовь обладает куда большей силой, чем тот способен представить. Он доказал это, и те, кто ему не верят, либо прозреют и поймут свое заблуждение, и пойдут с ним, либо умрут. Сгниют без любви.
– Твое неверие не отменяет моей веры.
Голос был почти мурлыкающим, и по мере приближения становился все более низким и грудным. Вэл смотрит на чужака с живым, жадным интересом, словно все ее существо захвачено им одним, и весь ее мир заключается в нем – потому что она верит в то, что говорит. Потому что она жаждет забрать его с собой и дать ему ласки всего ее тела. Потому что она знает то, о чем говорит. Она знает эту жесткую, холодную, болезненную породу людей, и такие заслуживают любви вдвойне, и она готова отогреть их собственным сердцем. Вэл слушал сказанное со всем вниманием и вполне осознанно, и горячее дыхание чужака на его коже было приятным и возбуждающим, и потому Вэл на долю секунды прикрыл глаза, чуть приподняв подбородок, желая почувствовать это дыхание, ощутить в полной мере эту бурю чувств, заключенную в злые слова. Все его нутро на несколько секунд сжалось от жара дыхания на его белой коже. И почти сразу он открыл глаза, нежно прикоснувшись ладонями к его плечам, показывая, что не хочет причинять ему боль.
– Но я не стою на твоем пути. Ты сам хотел увидеть меня. Ты хотел увидеть меня так близко, иначе сказал бы не подходить. Или остановиться. Я – здесь, перед тобой, без оружия. И я слышу боль и злобу в твоем голосе. Так много злобы, – она вздохнула и провела пальцами по его щеке, глядя на него одновременно с жалостью и нежностью. Она ни на секунду не отводила взгляда от его глаз. Почти не моргала. – Этой злобе нужен выход. Но я – не тот, кто тебе нужен. И все же я могу дать тебе цель. Но прежде мне надо знать, кто ты на самом деле, ведь ты скрываешь от меня свое истинное лицо – о, мы все его скрываем до поры, до времени, – руки Вэла мягко заскользили по его плечам, чтобы он мог взять чужака за руки. – Покажи мне. Позволь мне узнать тебя. Идем со мной.

+1


Вы здесь » Crossover Apocalypse » Я тебя ни на кого не выменял » Я прикоснулся к мечтам твоим, и был недобрым этот миг


Рейтинг форумов | Создать форум бесплатно © 2007–2017 «QuadroSystems» LLC