Оно же ведь как бывает — вы смотрели фильмы ужасов? Я смотрела. Иногда вместе с Леоном. Мы делали попкорн в выходные, устраивались на кровати и включали плазменный телевизор. DVD-проигрыватель с урчанием проглатывал диск, кто-то из нас нажимал кнопку “Play”.Читать дальше.
Вверх страницы
Вниз страницы

Crossover Apocalypse

Информация о пользователе

Привет, Гость! Войдите или зарегистрируйтесь.


Вы здесь » Crossover Apocalypse » Я тебя ни на кого не выменял » it was losing me


it was losing me

Сообщений 1 страница 23 из 23

1

— it was losing me —
Joseph Seed & Faith Seed
[Far Cry 5]

https://i.imgur.com/n35rcJl.png
♫ Taylor Swift - I Knew You Were Trouble (monologue)

— Описание эпизода —

But I just thought, how can the devil be pulling you towards someone who looks... so much like an angel when he smiles at you?
Maybe he knew that, when he saw me.
I guess I just lost my balance. I think that the worst part of it all wasn't losing him,
it was losing me.

Он пришел и завладел ее душой.

Отредактировано Faith Seed (19-06-2018 02:08:07)

+2

2

[indent] Когда-то давно она думала, что может все исправить. Она думала, что вот еще немного, и какое-то ее достижение, какой-то ее неожиданный талант все исправит, и мама и папа станут интересоваться ее жизнью, а не только ее учебой. И, может, тогда ее перестанут трогать. Наверное, все дело в ней. Наверное, ее просто нельзя любить, или вот так и любят на самом деле – она больше не пыталась искать причины, окончательно приняв все как есть. Ей все равно, она сдалась. От этого ухудшилась учеба, и претензий к ней стало еще больше, но Рэйчел это не слишком волновало, потому что хуже быть уже не может. Не убьют же ее за плохую учебу? По крайней мере, не отнимали плеер и не запрещали выходить на улицу.
[indent] Когда-то давно она задавалась вопросом, зачем ее вообще рожали. Думала о том, что лучше бы и не рождалась. Потом – думала о том, что хочет умереть, но была слишком трусихой, чтобы взять и оборвать свою жизнь, даром что та была никчемной и безрадостной. Родители и не заметят, что она умерла, пока не придет время рассказывать за ужином о школе.
[indent] Уже вовсю темнело, но она не спешила подниматься с качелей на детской площадке, обвив правой рукой толстую цепь, а левой – переключая треки на плеере. Через один наушник музыка совсем не та, что через два, но что если кто-нибудь подойдет, а она не услышит? Хватает ей проблем и без того, чтобы ее называли грубиянкой. Она беззвучно шевелила губами, с точностью повторяя знакомый текст и точно попадая в ритм. Петь она тоже умела, ее учили, и ее связки еще помнили, как это делается, но она была способна исторгнуть из себя связный звук, только если была дома, и кроме нее там никого не было. Родители думали, что потратили деньги на обучение впустую, так же, как потратили на занятия балетом, когда она была маленькой. Она не спорила. Она уже давно оставила попытки доказать им, что она не бесталанна и не бесполезна.
[indent] От химии ее тошнит, а ведь когда-то это был ее любимый предмет. Она бы занималась гораздо лучше, если бы мистер Сандерс не был таким мешком с дерьмом, с его идиотскими шутками и молчаливым поощрением задир. Ее, правда, не слишком трогали в последние годы. Все предпочитают задирать тех, кто победнее. Она сама никогда не находила в себе достаточной смелости, чтобы защищаться. Она всегда ждала, когда все просто закончится. И никто, никто не знал, что в это время творилось у нее внутри – да никто и не хотел знать. В пятнадцать лет это было болезненной мыслью, а теперь, когда она стала немного старше, это уже не волновало. То, что обществу плевать на нее – это совершенно обычное дело, обществу на всех плевать. Никто из соседей никогда не обращал на нее внимания, никто не думал, что что-то не так. Учителя думали, что она просто отбилась от рук, что это какой-то «период» в ее жизни. Никто и представить себе не мог, что насилие и страх – не где-то там, а здесь, в приличном доме, в семье приличных людей. Что же, наверное, она сама виновата, она никогда не была действительно хорошей дочерью. И больше не пыталась.
Рэйчел оттолкнулась ногами от земли, раскачиваясь как в детстве, когда это казалось почти ощущением полета. Поспешно затолкала платье между ног, когда оно попыталось взметнуться и открыть чуть больше, чем стоило бы открывать. Хотя кто ее увидит? Никого и не было рядом. Вздумай ее тут похитить или убить, никто бы и не заметил. Как это может быть? Подъезжает машина, и из нее выскакивает несколько человек, разумеется, в черном, сдергивают ее с качелей и, зажав рот, утаскивают за собой. Или подойдет высокий темный незнакомец, заговорит, а потом… В сериалах такие находят способ увести жертву с собой, туда, где она может кричать сколько угодно, и этого никто не услышит – но Рэйчел не представляла, какой же надо быть глупой, чтобы купиться на это. Она придержала шляпу, предпринявшую попытку слететь с головы, едва не упустила многослойные юбки платья и почти неслышно рассмеялась над собственной неловкостью. В платье ей было неуютно, и стоило большой выдержки не поддергивать его вверх, потому что она все время боялась, как бы оно не соскользнуло с груди.
[indent] А что она, собственно, сделала такого, чтобы ее можно было любить и гордиться ей? Она не добилась ничего особенного – да, до нынешнего года училась так, что ни у кого из учителей никогда не было нареканий, но разве это предмет для гордости? Это – обязанность.
[indent] Может, еще полчаса, и пора будет идти домой. Выволочки ей и так не избежать за то, что шаталась непонятно где, вместо того чтобы учиться, но не следует все усугублять – а если не затягивать с возвращением, то, может, все ограничится криком и упреками, а это было привычно. Качели почти перестали раскачиваться, и Рэйчел снова, с фырканьем и раздражением, поправила платье. Оттолкнулась каблуками сапог, раскачиваясь. Если бы она сейчас упала и разбила себе губы или нос, или хотя бы получила ссадину на скуле или подбородке, ну или содрала кожу на локте и колене, выглядела бы достаточно жалостливо, чтобы не трогать ее? Может быть, хотя, конечно, не избежать будет слов о том, что она и сходить на прогулку не может нормально. Но по крайней мере они бы ненадолго отложили свои поношения, и мать принялась бы бегать вокруг нее, и промакивать кровь, и говорить какую-нибудь бессмысленную ерунду, которая должна была показывать ее беспокойство, но на самом деле ничего не значила. Никто не увидит, что она сделала это сама. Рэйчел, перестав раскачиваться, рассмотрела свои руки, а затем прикоснулась к шее и челюсти слева – ощущения были, как будто там, прямо над костью, вскочил большой синяк, но, разумеется, его не было, она несколько минут рассматривала себя в зеркале. Но болело, когда она прикасалась, до сих пор – действительно, как синяк, и Рэйчел сегодня то и дело ощупывала эту сторону челюсти, не могла перестать. Завтра скорее всего пройдет: если уж отцовские пальцы не оставили синяков, то вряд ли болеть будет долго. Она снова посмотрела вперед, подумав, что если бы ей удалось разбить бровь, крови было бы столько, что ее бы, может, и упрекнуть бы забыли.

Отредактировано Faith Seed (06-06-2018 02:12:36)

+1

3

Я станет ничем


Когда-то давно городские улицы ему казались чем-то потусторонним, существующим будто бы в совершенно другой вселенной. Люди, которые проходили мимо дома, в котором он рос, казались персонажами фильмов. Они спешили всегда по своим делам, торопились, время от времени роняя ключи или кошельки на дорожки, что ровными квадратами выкладывалась перед одинаковыми домами. Когда-то давно они с Иаковом спорили, кто сможет пропрыгать до конца такой дорожки, - то есть, до первого поворота на длинной улице, что вёл уже в совершенно другую реальность - улицу, параллельную той, на которой они жили, - победитель получал всё. «Всё» по меркам не только того времени, но и их возможностей. Если и получалось накопить хоть что-то на карманные расходы, они всегда тратили эти деньги на что-то вкусное, чтобы не было необходимости приносить домой. Чтобы отец не прознал.
Когда-то давно он смотрел в окно на людей, что живут совсем другой жизнью, и думал, что никто из них даже не догадывается о его существовании. Они жили в соседних домах, иногда здоровались, встречаясь на улице, но никто никогда не протянул им руку помощи, когда это действительно было необходимо. Все прохожие были будто бы актёрами кинофильма, на которых можно только смотреть. И которым всегда будет наплевать на то, с какими проблемами приходится справляться мальчику десяти лет.
Такие же ощущения безликости и напыщенности вызывают у него улицы города и сейчас, когда родной Рим остался далеко позади. Так далеко, что отчий дом превратился в не что иное, как горстку пепла и развалин. От их детства не осталось ничего. Но где-то внутри ещё живёт мальчишка, что с нескрываемым восторгом в глаза принимал у добросердечной старушки вкусности, что бежал после школы со всех ног на заправку, чтобы украдкой полистать комиксы. Где-то внутри ещё живёт мальчишка, который верит, что в конце тернистого пути каждого ожидает что-то хорошее. Ведь Господь для того и посылает все невзгоды, чтобы он с ними научился справляться. Это единственное, к чему он действительно прислушивался, когда отец начинал свои бессвязные речи.
Одни и те же здания вне зависимости от города. Одни и те же лица. Он всматривается в них время от времени, когда останавливается передохнуть. Всматривается и не видит ничего, не видит ни малейшего огонька. Они все ходят хмурые и понурые. Они - во власти бесконечной жажды до денег, которую никогда не смогут утолить. Они продали души своим начальникам, согласившись вкалывать за гроши в надежде, что их жизнь когда-нибудь станет лучше. Да только вот вопреки своим мечтам обрастают паролями, замками, зависимостью от чужого мнения. Они глубоко несчастны, но даже не представляют себе, что от этой мерзкой, отвратительной жизни можно отказаться раз и навсегда. «Да» - это всё, что необходимо.
С каждым новым поворотом, с тем, как петляет асфальт под ногами, судьба ведёт его всё дальше и дальше. И позже, многим позже, он будет думать об этом вечере как о судьбоносном. Воистину, Господь знал, куда направлял своего верного сына, в то время как он сам был почти уверен в том, что просто идёт наобум, не преследуя никакой конкретной цели.
Как он оказывается в одном из типичных двориков, где во время более раннее наверняка возится малышня. Сейчас этот двор пустует. Почти.
Взгляд устремляется, цепляется за девчачью фигурку, что раскачивается взад-вперёд на качелях. Те только уныло поскрипывают в ответ, будто бы озвучивая все невысказанные печальные мысли, что одолевают девочку. Рядом с ней совсем никого нет, и у него на несколько секунд мелькает мысль о том, что это весьма безответственно - вот так отпускать своего ребёнка в полном одиночестве куда-либо.
Он стоит недалеко от площадки несколько долгих минут, разглядывая силуэт на качелях, раздумывая. Через много-много лет он вспомнит не только об этом моменте, но и о мыслях, что пролетали в его голове. Он вспомнит о том, как сомневался, стоит ли делать хоть шаг в направлении девчушки, лезть в чужие дела, несмотря на то, как требовательно Голос требовал помочь. Как может помочь тот, кто и сам-то едва встал на ноги? Что Он хочет от Иосифа? Какие у Него планы на эту девочку? Он не знает. Он ничего этого ещё не знает, но повинуется, потому что Его Голосу невозможно противиться. Он всегда знает лучше. Ему Иосиф привык верить, ибо как же можно не верить самому Господу?
Он делает сначала один шаг, потом второй, третий. Он сходит с тротуарной тропинки, переходит через неширокую проезжую часть и направляется прямиком к площадке. Ему интересно - смотрит ли сейчас кто-то на него так же, как он в детстве наблюдал за людьми за окном? Для кого-то он сейчас является героем какой-нибудь кинокартины? Эти мысли, что гремят пополам с Голосом, незаметно подводят его всё ближе и ближе к девочке.
- Прости, что нарушаю твоё уютное одиночество, но я не могу не спросить.. - делает паузу, осторожно подбирая слова, следя за чужой реакцией на своё появление. Не решит ли девчушка, что ей лучше бы быстрее сбежать подальше от этой площадки, может быть, вернуться домой, туда, где наверняка успела поругаться или с подружкой, или с родителями, или со всеми сразу. Как это часто бывает в этом возрасте. - Я просто проходил мимо. - его взгляд полон недоумения и вежливой заботы, немного - интереса. Он держится на вежливом расстоянии. - Всё в порядке?

+1

4

[indent] Они даже не знали, какую музыку она слушает. То есть… «какофония», по их мнению, в принципе не стоила внимания, так что разбираться в ней незачем. Может, они и правы. Она не знала, не могла знать. В их доме бывало немало людей, друзей ее родителей, но Рэйчел не знала, какими бывают дома эти люди. Такими же? Или же совсем другими, и точно так же не догадывающимися, что происходит за закрытыми дверями дома Джессопов, как она не догадывается об их жизни? Всех этих людей она видела со стороны, молчаливо наблюдая и не встревая в разговоры, в которых ее участие все равно было нежелательным. Но гораздо чаще она старалась просто не обращать на себя внимания. Она не знала людей, не разбиралась в них – ей, конечно, хотелось думать иначе, но если перестать льстить себе (а кто еще будет ей льстить, если не она сама?), станет понятно, что ничего-то она не понимает в этой жизни. Она боялась этой жизни. Боялась этих людей, потому что давно, не разумом, а памятью тела выучила, что за резким словом следует пощечина, за быстрыми шагами – встряхивание за плечи, за недовольством – жгучие, обидные, унизительные слова. А с нее было достаточно. Порой ей казалось, что это будет длиться вечно, и тогда ей… ей не хотелось жить. Она была одинокой и беспомощной, и отвратительно зависимой от людей, которых интересовало лишь ее послушание, и которые даже не представляли, чем она живет. В горле встал неприятный ком, и Рэйчел, зло шмыгнув носом, с трудом протолкнула его дальше, облегчая дыхание и отгоняя подступившие было слезы.
[indent] Нечего реветь. Это тоже было страшно. Это тоже было в памяти ее тела. Отцу не нравится, когда она плачет, она не должна реветь, даже если больно и обидно, хотя ей кажется, что он любит доводить ее до слез, и для этого требуется не очень-то много: вся ее бесхитростная внутренняя защита совсем истончилась, как бы ни пыталась она казаться равнодушной. Она пыталась уходить в себя, пыталась не слушать все эти слова, которые знала наизусть за прожитые годы – она могла бы сказать, в каком порядке они будут следовать друг за другом. Неблагодарная. Ленивая. Глупая. Бесстыжая. Бесталанная. И что им только делать с такой дочерью, за какие прегрешения бог наградил их такой бесполезной иждивенкой? Внутри ей было почти смешно из-за того, что они постоянно повторялись, но на внешнюю улыбку уже не оставалось сил. Это не было глубоким, всепоглощающим горем, которое обрушивается на плечи и придавливает к земле, это не было поселившимся в животе чувством ужаса, это не было даже и жгучей ненавистью – как будто сначала они вытянули из нее радость, потом – уверенность в себе, а в конечном счете – даже все то плохое, что они в ней рождали. Остались только усталость и непонимание. Что еще они хотели забрать у нее? У нее больше ничего не было, ей нечего было отдать. Иногда ей казалось, что у нее не было даже ее самой – только пустая оболочка, блестящая обертка от пасхального яйца.
[indent] …А еще можно рассечь руку, если найти обо что, если она сможет сделать так, чтобы это выглядело случайностью. В школе считали, что она со странностями, потому что с ней вечно что-то случалось, а кто-то даже говорил, что она делает это сама с собой, и это добавляло странности. Но они все ничего не понимали. Только так на нее обращали внимание, и только в этом случае это внимание не было плохим.
[indent] Неожиданный, словно бы упавший с неба голос на мгновение пригвоздил ее к месту – она даже не заметила за собственными мыслями, как кто-то к ней приблизился. Рэйчел вздрогнула, резко опустив ноги и затормозив каблуками, вскинула голову. Когда к ней подходили так, неожиданно, ее первым порывом было ударить, отбиваться, не позволить прикоснуться к себе. Но к ней и не прикасались, даже не пытались. Кажется, ее даже не собирались ни за что казнить, и сжавшийся в животе мерзкий, тошнотворный узел постепенно разжимался. Другие чувства заняли место этого узла, сплетенного из всех ее мешавшихся вместе страхов. Она поспешно выдернула наушник из уха, чтобы не показаться невежливой, быстро-быстро бегая взглядом по подошедшему человеку и ни на чем не останавливаясь надолго. Что ему могло от нее понадобиться?
[indent] Ты встретишься высокого темного незнакомца… Чушь какая.
[indent] – Что? – выдавила из себя Рэйчел, непонимающе глядя на мужчину, лишь на короткое мгновение посмотрев ему в глаза и сразу отведя взгляд – куда-то в район его правого плеча. Она потерялась. Это был не вопрос «Как дела?» и все ему подобное. Он говорил так, как будто действительно имел это в виду. Она растерянно пожала плечами, ища хоть какой-то ответ. Разумеется, все не в порядке. Но разве можно об этом рассказать? – Да, – этот ответ был привычным, самым простым, а потом Рэйчел вдруг, неожиданно для себя самой, сказала: – Нет, – и, совсем смутившись, мотнула головой, закончив совсем тихо, едва слышным лепетом: – Не знаю.
[indent] Дело было не в том, что она не рассказывала хотя бы друзьям родителей о том, что происходит. Она бы рассказала, если бы у нее спросили. Может быть. Она не знала, сможет ли. Но никто и никогда не спрашивал. И уж точно это был не тот ответ, которые все хотели услышать – это Рэйчел знала совершенно точно. Никто не хочет слышать о чужой грязи и подлости. Чувствуя себя неуютно, она расправила слегка помявшуюся от попыток сесть на нее или зажать ногами юбку и обхватила цепи качелей уже обеими руками. Она больше не то что не смотрела в лицо этому мужчине – вообще перестала смотреть на него, уставившись на собственные колени, выглядывающие из-под платья и показавшиеся ей сейчас какими-то угловатыми.
[indent] – Ничего особенного, – попыталась она оправдаться, потому что в ее возрасте не существует действительно серьезных проблем – серьезные проблемы только у действительно взрослых людей, и нечего забивать им голову всякой чепухой. Даже если этот человек имел в виду то, что говорил, а не просто сотрясал воздух, она… она просто не знала, как и что ему сказать. У нее как будто пропал голос. У нее никогда не было голоса в присутствии взрослых людей: она не имела на него права. – Ничего… серьезного. Так… глупости.
[indent] Так приучают лгать. У нее уже давно все было «в порядке» для всех, кто, быть может, был бы способен ей помочь: этому ее научили. Чем меньше знают взрослые – тем лучше. А лезть к ним со своими глупостями – вообще невежливо, а когда она невежлива, она позорит собственного отца. А ее отец очень дорожит своим именем и своей репутацией.
[indent] Незнакомец не сказал ничего ужасного или обидного, так почему же ей хотелось расплакаться от обиды и унижения? Чувствуя вновь поселившийся в горле ком, она сжала губы. Сейчас он просто пожмет плечами и уйдет. Вот и все. Потому что она не может рассказать, даже если очень хочется, даже первому встречному.

Отредактировано Faith Seed (06-06-2018 02:11:59)

+1

5

Сколько таких оставленных и потерянных детей, сосчитать уже невозможно. Иосиф достаточно давно в городе, - но дело даже не в этом, вряд ли в любом другом городе на земле дела обстоят иначе, - чтобы то и дело наблюдать, как школьники всех возрастов бесцельно шатаются по улицам в поисках чего-то неопределённого; он видел, как они слоняются от одного магазина к другому с громким смехом, что не имеет ничего общего с настоящим весельем, они глазеют на яркие и красочные витрины, покупаясь на истории, придуманные кем-то ещё будто бы только для них; они завидуют, не могут не завидовать, потому что эти витрины куда интереснее чем вся их жизнь. Они такие яркие, что режет глаза. Они живее серых видов из окна. В этих витринах изображены люди с белоснежными улыбками и счастьем в глазах, эти люди не знают ни болезней, ни нищеты. Они будто живут в каком-то совершенно ином мире и понятия не имеют о том, с чем приходится сталкиваться каждый день тем, кто в этот мир богемы допущен не был. Они - ложь в красивой обёртке. Сладость, получить которую желает каждый. Сладость, ради которой день за днём люди горбатятся на работе, впахивают за гроши, чтобы хоть на мизерный шажочек стать ближе к тому, чего так хочется. Но так не бывает. Такой жизни не существует. Он знает. Он слишком хорошо и слишком рано уяснил, что нет никакого «дома мечты», никакой «работы мечты». Слишком хорошо помнит собственное детство. И именно поэтому от такой картины Иосифа переполняет горечь и яростное желание сделать всё, что в его силах, чтобы открыть людям глаза на нелицеприятную правду и дать им то, чего они так жаждут на самом деле. Рай. Место, где человек будет свободен от всех низменных желаний, навязанных ему Большим Братом. Не будет тюремных роб от именитых дизайнеров. Не будет необходимости работать, срывая спину, ради того, чтобы прикоснуться к «идеальной жизни», которую сочинили талантливые писатели специально для телеэкранов.
И сейчас, наблюдая за девочкой, что сидит на качелях в абсолютно пустом дворе, не замечая никого и ничего вокруг, он понимает, что за такими детьми будущее. Они печальны оттого, что видят то же самое, что и он. Они понимают, насколько сильно прогнила система. Насколько правительству плевать на то, в каком мире будут жить последующие поколения. Молодые не имеют возможности обучаться, жить и получать собственное жильё. Они с самого детства погребены под бесконечными долгами, которые потом обязаны выплачивать. Кредиты на квартиры, на машины, на обучение. Бесконечная долговая чёрная дыра. Им не за чем жить, потому что будущее расписано за них - раб системы, которая пережуёт и выплюнет каждого, кого сочтёт отходным материалом. Но эта девочка…Эта девочка каким-то образом выделяется из всех, кого ему приходилось видеть. Есть в ней нечто совершенно особенное. Может быть, она знает что-то, что другим неведомо. Может, она несёт на своих хрупких плечах крест, который не может поднять даже самостоятельно. Разумеется, он должен ей помочь. Разумеется.
Он не спешит подходить ближе даже когда дожидается не совсем внятного ответа. Продолжает стоять на вполне вежливом расстоянии, как бы демонстрируя, что не смог с равнодушием отнестись к довольно очевидному чужому состоянию, но и налегать с вопросами не собирается, если она того не захочет. В конце концов, проблемы ему не нужны. Даже если девчушка приковывает внимание. Даже если каким-то образом заставляет его гадать - что же конкретно так заинтересовывает, откуда берётся это чувство, что он должен быть сегодня здесь и сейчас.
Он ловит чужой взгляд, что сразу устремляется куда-то в совершенно иное пространство, куда-то как можно дальше от его лица. Он понимает. У девочки наверняка не самые простые отношения со старшими. И со сверстниками. Впрочем, не будь это так, она не сидела бы здесь одна. Она бы обсуждала своих ничего не понимающих родителей.
Она пожимает плечами. Всё совершенно точно не в порядке. Она не знает, стоит ли об этом рассказывать. Но раздумывает, а, значит, предполагает. Возможно, где-то глубоко сидит желание выговориться, которое намного сильнее осторожности.
- Не знаешь? - брови сами собой поднимаются вверх, изображая удивление, но взгляд смягчается, следом за ним понимающим становится и тон. - Такое бывает. Живёшь и не знаешь, кто ты и что ты, что вообще делаешь в этом мире. - кивает в такт собственным словам и опускает взгляд, рассматривая носки собственных ботинок, медленно возвращает его вновь на девочку. - В твоём возрасте я тоже через такое проходил. Никто не хочет слушать. Никто не понимает. - это не проходит со взрослением, люди в принципе глухи к чужим страданиям и переживаниям, большинству наплевать на то, что происходит в головах их самых близких людей, которые могут жить совсем рядом. Он же помнит из своего детства ту, кто никогда не отказывалась помочь, несмотря на все свои собственные проблемы. Воспоминания об этой женщине заставляют его верить с удвоенной силой. Верить, что каждому просто нужно твёрдое плечо, на которое можно опереться в сложный момент в жизни.
- Из-за глупостей не сидят на пустых площадках и не разговаривают с незнакомцами. - на лице появляется лёгкая улыбка, с которой любящие отцы порой журят своих детей, поймав их на каком-нибудь совершенно невинном обмане. - Из-за глупостей не уходят в свои мысли с головой. - он не давит, но даёт понять, что и ему близко такое состояние, что порой происходит так, что кажется, будто никто на свете не способен разделить тоску или тревогу. Но это не так. Господь разбросал множество родственных душ по этой грешной земле. И они всегда чувствуют друг друга.
- Я могу присесть? - кивает на качель рядом с девочкой немного неловко, готовый уйти, если того от него попросят. Но, может быть, это не произойдёт? Может быть, ему позволят помочь?

+1

6

[indent] Люди гораздо умнее и опытнее ее говорили, что не выносят жалость. Жалость не выносили литературные герои, если они, конечно, правильные герои. Жалость – чувство постыдное для того, кого жалеют, и слово «жалкий» – слово, если подумать, совершенно неприглядное, и характеристика из него соответствующая. Но Рэйчел согласилась бы и на жалость, по крайней мере на искреннюю, а не на это ничего не значащее «Ах, бедняжка», и этой жалости было бы более чем достаточно, чтобы она почувствовала себя нужной и заслуживающей хоть какого-то тепла. Она согласилась бы даже на жалость, потому что и ей не была избалована. Она была не нужна и нежеланна, она не слишком хорошо была знакома с жалостью, но знала многое другое. Она определяла настроение своего отца по малейшим изменениям в его мимике, и она знала это страшное выражение человеческих глаз, которое гораздо больше подошло бы взбесившемуся быку, выражение глаз, от которого в ужасе останавливается сердце, и понимаешь: бежать уже поздно и изменить уже ничего нельзя. И единственное, что можно сделать – это быть как можно тише и невзрачнее, чтобы это бешенство не вспыхнуло с новой силой. Она знала, как выживать в собственной семье, она училась упрямой злости того, кто живет не для, а вопреки, этому всему ее научили – но, кажется, упустили многие куда более значительные вещи.
[indent] У него глаза были совсем иными – она смотрела в них совсем недолго, но человеческие глаза очень различаются. В глазах ее отца не было такого выражения, это она сказала бы с уверенностью. К тому же он совсем не торопится к ней приблизиться, он не пересек ту черту, за которой самое время пятиться, чтобы не достали руками, и ей не хочется вздрогнуть и сжаться.
[indent] Ей не на что жаловаться. Она одета, обута, ее не морят голодом, она ничем не болеет, у нее ровные белые зубы, своя комната – как можно иметь наглость на что-то жаловаться, когда многие не имеют ничего из этого? Так ей говорили.
[indent] Она никогда не выбирала одежду и обувь сама. Она недоедает, потому что о каком аппетите может идти речь за столом с теми, кого боишься? Ее тошнит от страха каждый раз, когда она смотрит в глаза своим родителям и упражняется в новых уровнях такой необходимой для выживания лжи. Ей лечили кариес и говорили, что такое бывает от нервов. В ее комнате нельзя закрыться, но можно закрыть. Так было на самом деле.
[indent] Ей сперва послышалось осуждение в его словах, но, как ни странно, осуждения не было. Рэйчел осторожно покосилась на него, сцепив пальцы в замок, не поднимая взгляда и поэтому толком не видя его. Она неопределенно повела плечами, как бы показывая, что слова этого странного незнакомца, которому неизвестно что от нее нужно, не лишены смысла. Вздохнула. И против здравого смысла усмехнулась – не без желчи. «В ее возрасте». Ну конечно. Все они так говорят: «в ее возрасте». А потом все якобы проходит, и у нее тоже пройдет, и она сразу же поймет своих родителей и поймет, как они с ней намучились, и что они, разумеется, были правы. Конечно, ему она об этом не скажет. Будь она не слишком умной и слишком порывистой, уже плюнула бы на все, что он собирается ей сказать. Она такой не была.
[indent] Следующие его слова заставили таки Рэйчел вскинуть на него взгляд. Ну знаете, еще он будет учить ее, что она должна делать, а что нет, хотя первый и подошел! Будь она резче, она бы сказала, что не навязывалась, и он может идти куда шел, а она прекрасно обойдется без его общества, которого совершенно не просила. Она такой не была, но посмотреть на него иронично была в состоянии. Так, значит? Он был прав, и это-то и задевало по-настоящему. Она раздраженно дернула плечом.
[indent] – Закона, запрещающего несовершеннолетним разговаривать с незнакомцами, вроде бы еще нет. Зато есть разные другие законы, касающиеся несовершеннолетних и незнакомцев, – она посмотрела на него с наглым прищуром, даже с вызовом – счастливой наглости хватило даже на то, чтобы посмотреть ему в глаза. А что он хотел? Нечего учить ее жизни, у нее и без него столько учителей, что не продохнуть. – Впрочем, – она сменила гнев на милость: он, в конце концов, еще ничем ее не обижал, и не хотелось так сразу отбрасывать возможность просто, спокойно поговорить, – боюсь, чтобы привлекать таких незнакомцев, я уже слегка старовата.
[indent] Разумеется, ее запала не хватит надолго – это Рэйчел понимала. Она была не слишком хороша в тех случаях, когда надо отстоять себя. У нее просто не хватит сил огрызаться, эти силы кончаются слишком быстро. Как сейчас. Она удивленно посмотрела на него, и вся напускная наглость с нее сразу же слетела.
[indent] – Садитесь если хотите, не могу же я запретить.
[indent] Если бы он попытался к ней прикоснуться, она бы сразу пресекла это общение – это само собой разумеется. Но он не пытался – он к ней даже не приближался толком. Рэйчел выпустила цепи и обхватила себя за плечи, снова посмотрела перед собой, но – не удержалась – подняла взгляд, чтобы посмотреть, как он проходит мимо. Хотелось бы умно порассуждать, похож он на извращенца или нет, но откуда ей знать, как выглядят извращенцы? Могут так, а могут и совсем иначе, и даже то, что он вроде бы и сам чувствует себя рядом с ней не слишком уверенно, можно толковать совершенно по-разному. Чтобы занять чем-то руки, Рэйчел снова разгладила платье, чуть поддергивая (впрочем, длиннее оно от этого не стало и колени не прикрыло) его, и поправила шляпу. Шляпа была тем немногим, что ей не покупали родители, и что ей действительно нравилось.
[indent] – Думаете, все знаете? – она понимала, что звучит как типичный глупый подросток, но ничего не могла с этим поделать, и от этого одна одновременно чувствовала стыд и злилась. По крайней мере, она сказала это не зло, а… просто сказала. Никак. Она снова обхватила себя за плечи, не глядя на мужчину рядом. Его внимание было не только странным и непривычным – оно еще и смущало. Ей было всего лишь семнадцать, у нее никогда никого не было, и любой мужчина, не считая родственников, заставлял ее жарко вспыхивать. – Свои мысли лучше глупых разговоров, – тяжело произнесла она, чувствуя, как колотится в груди сердце. – А незнакомцы… ну, по крайней мере есть шанс, что они лучше тех, кого знаешь.

Отредактировано Faith Seed (06-06-2018 02:05:47)

+1

7

Существует такая вероятность, что он попросту перегибает палку сейчас, пытаясь вмешаться в то, что его совсем никаким образом не касается. Ему следовало бы не останавливаться на тротуаре напротив пустующей в это время детской площадки, проигнорировать тот факт, что девчушка на качелях будто бы невзначай зацепила взгляд, заставляя замедлить шаг, поймать себя на мысли, что ничто не случается просто так, прислушаться к чему-то звучащему глубоко изнутри - то ли собственному предчувствию, то ли к Голосу, что решил дать о себе знать так неожиданно. Возможно, ему нужно было уйти и не беспокоить чужое одиночество, не ввязываться, а просто свернуть между однотонными домами, что в вечернем сумраке и отсвете фонарей похожи друг на друга подобно близнецам; свернуть и отправиться обратно на относительно шумную и людную улицу, потеряться в толпе таких же бродящих без цели и раствориться в неизвестности. Тогда бы она для него осталась простой печальной девчушкой, которую одолевают мысли и тяжёлые раздумья, а он…может быть, на него она бы и вовсе не обратила никакого внимания. И их пути бы разошлись. Они бы никогда друг о друге не вспоминали. А через какое-то время и вовсе бы эта почти случившаяся встреча стёрлась из памяти. Да только вот
время от времени в жизни находится место чему-то настолько необъяснимому, что при положительном исходе люди имеют привычку называют волею судьбы. Иосиф же думает о том, что, вполне возможно, этой дорогой его вёл не иначе как Господь.
Разумеется, он осторожничает, держит дистанцию и в действиях своих, и в словах. Не хочет каким-либо образом девочку обидеть или разозлить. Он здесь не за этим. Более того, он даже сам ещё пока не понимает, что Голос от него хочет здесь и сейчас. Приходится импровизировать и действовать, полагаясь только на интуицию и реакции девчушки.
Она хорошо одета, на открытых взгляду участках кожи не видно ни ран, ни ссадин, ни синяков. Но он по себе отлично знает, что если обидчик не хочет оставить следы своих злодеяний, то найдёт способ это сделать. Он помнит, как удары отцовского ремня по спине оставляли только синяки, и никогда - царапины, за которые можно было бы уцепиться как за спасательный круг. До одного-единственного дня, когда по лопаткам прилетело уже пряжкой. А старший брат оказался прав - нужно было дождаться одного момента, когда отец будет слишком зол, чтобы рассчитывать удары. Тогда для него и наступило начало конца.
Он смотрит на неё внимательно и цепко, но достаточно мягко, чтобы не сойти за разгуливающего по вечерним улицам неприятного типа. Смотрит на неё так, как когда-то давно, будто бы в совершенно другой жизни, на него смотрел работник заправки, когда Иосиф приходил полистать комиксы и пожевать сладости. Смотрит взглядом человека, которому не всё равно. Человека, который если не видит насквозь, то догадывается о том, что ещё совсем ребёнка перед ним тревожит что-то серьёзное. Что-то, с чем, возможно, самостоятельно она справиться не в состоянии.
Качели рядом с девочкой прохладные, он усаживается поудобнее и обхватывает пальцами цепи по обеим сторонам от себя. Ничего не отвечает на не заставившую себя ждать колкость, прилетевшую в ответ. Только поднимает взгляд на вечернее небо, больше напоминающее сейчас полотно, на которое разом неумелый художник разлил все оттенки синего и фиолетового. Хочется кистью провести, чтобы хоть немного привести хмурые небеса в относительный порядок, но он только переводит взгляд на мелкие камешки и песок у себя под ногами, отталкивается носками ботинок, немного раскачиваясь.
- Как славно, что здесь нет никого, кому бы следовало таких законов бояться. - попытка девочки огрызнуться, защитить себя хотя бы так, давая ему понять, что так просто он не может влезть к ней в голову, вызывает лёгкую улыбку, которую можно приписать всё понимающему взрослому, для которого подобное поведение не стало сюрпризом.
Он не вмешивается в её личное пространство. Более того, смещается сам больше в противоположную от неё сторону, крепко обхватывая пальцами цепи качели. Он не переходит границы допустимого, потому что прекрасно знает, что в таком случае внятного разговора не дождётся. А ему интересно, к чему приведёт его решение остановиться и задать один-единственный вопрос, который перевернул весь этот вечер за несколько секунд. Ему интересно, какие планы на неё у Него.
- Каждый думает, что всё знает. - отталкивается легко снова, почти лениво покачиваясь на качелях то вперёд, то назад, кажется, больше по привычке, чем по надобности приглаживает ладонью волосы. - Но на самом деле мудр тот, кто знает, что чего-то не знает. - по крайней мере, так ему когда-то говорили. По крайней мере, он успел понять это на собственной шкуре, полагая, что нашёл ключи ко всем загадкам.
Девочка защищается и, на самом деле, он бесконечно уважает эти её попытки. Он переводит взгляд с неё на её шляпу и улыбается чуть шире. - Отличная шляпа, кстати. - кивает на головной убор, но не позволяет себе и руки протянуть, чтобы коснуться пальцами материала. - Я понимаю. - ещё один лёгкий толчок, качель плавно движется вперёд, так же мягко отплывает назад. - Понимаю, что это такое - не иметь рядом никого, с кем можно было бы поговорить. Но, кажется, этот разговор необходимо сделать чуть менее неловким. - он протягивает девочке ладонь для рукопожатия, не торопится взять за руку, предоставляя ей целиком и полностью право решать - принимать его попытки поговорить или же встать и уйти. И если она уйдёт, он невольно засомневается в том, что говорит Голос.
Если она уйдёт, значит, так и должно случиться. Если она уйдёт…
- Меня зовут Иосиф. В этом городе по делам церкви. -  упирается ногами в землю, останавливая движение качелей, смотрит с неприкрытыми заботой и участием. - Как тебя зовут, дитя?

+1

8

[indent] Она старалась говорить спокойно и равнодушно, как будто они просто разговаривали здесь о разной незначительной чепухе, которая ее совершенно не волновала – иногда, кажется, ее голос звучал достаточно убедительно, хотя она не слишком надеялась обмануть этого человека. Нет, не потому что он был взрослым: взрослых обманывать не намного труднее, чем ровесников, а иногда даже проще, потому что они считают тебя слишком глупой простушкой и не ожидают такой наглости, как ложь, и потому что им в принципе не слишком интересны твои слова, а значит, они не будут придавать им значения. Но он по-настоящему слушал ее и то, что она говорила. Его так просто не обманешь, а уж особенно показным равнодушием: в нем Рэйчел была не слишком сильна, с ее-то эмоциональной натурой. Она была готова расплакаться даже по самым дурацким поводам – так же на самом деле, как и смеяться, но что-то поводы для смеха в последнее время находились реже, чем для слез. Но сейчас она против воли улыбнулась, услышав его ответ, она сжала губы, чтобы эта улыбка не была совсем уж явной. Она подняла брови, все еще сдерживая расползающиеся в улыбке губы, смогла выговорить еще несколько дерзких слов, которые были так приятны.
[indent] – Ах вот как? Достойный ответ, мистер незнакомец, – она изобразила полные достоинства аплодисменты, но похлопать по-настоящему все-таки не решилась. И вскоре снова отвела взгляд, когда прилив смелости сменился отливом.
[indent] Нет, она понимала, что не все, взрослея окончательно, становятся унылыми занудами – просто ей такие не попадались. И за этот ответ она, так и быть, даже простит ему эту дурацкую улыбку «я-взрослый-и-снисходительно-отношусь-к-этим-вашим-подростковым-глупостям». Рэйчел посмотрела на носки своих сапог, чуть подвигав ступнями вверх-вниз. Снова кивнула этим кивком, который означал, что в принципе он в чем-то прав, и ей нечего возразить. Вскидывает брови, почти чувствуя, как начинает пылать кожа на щеках и только надеясь, что не запылает и лоб. Не смотрит на него, потому что поднять глаза и остановить на нем взгляд сейчас – это неимоверно сложно, потому что сейчас оторвать ее взгляд от земли не легче, чем голыми руками сдвинуть с места отцовский автомобиль.
[indent] – Спасибо, – она попыталась говорить небрежно, но, должно быть, сильно смазала впечатление, тут же попытавшись снова поправить шляпу и проведя по ней пальцами, как будто прежде она никогда не замечала, какая ее шляпа на ощупь.
[indent] И все же сдвинуть свой тяжеленный взгляд с места ей пришлось. Сначала она быстро покосилась на него – он и правда протягивал ей руку. Затем Рэйчел подняла голову и чуть повернулась к нему. Она колебалась, и это было невежливо, и надо было думать как можно быстрее, пока колебания не сделали все еще более неловким. За одно мгновение в ее голове пронеслись мысли о том, что он, может, не так плох, и ничего не будет страшного, если… А если он только ждет момента, чтобы схватить ее за руку? Да еще и церковь – что если из всех людей в этом городе ее угораздило столкнуться с религиозным фанатиком, который вот-вот начнет учить ее жизни? А если…
[indent] А почему бы, собственно, и не случиться маленькому чуду? Разве она не достойна хотя бы раз хотя бы самого крошечного чуда в лице человека, который старше нее, и который может поделиться опытом, но не говорить с высоты этого опыта, что она юна и ничего не понимает? Неужели она ничего-то не сделала в своей жизни такого, чтобы заслужить это чудо? Это будет самой большой подножкой от Бога – если и этот человек окажется мерзавцем. Она ведь… она же не так много просила. Стараясь не выдавать свою нерешительность, Рэйчел пожала ему руку.
[indent] – Рэйчел.
[indent] …И сейчас он, разумеется, скажет, что Рэйчел означает «овечка», и что так звали жену Иакова, которую тот полюбил так сильно, что ради того, чтобы жениться на ней, работал четырнадцать лет, потому что сперва его обманом женили на ее старшей сестре, потому что такой обычай, и младшие не могут выходить замуж раньше старших, а потом Бог наказал Иакова за то, что тот не любил свою первую жену, и не давал Рэйчел детей, и той пришлось отдать своему мужу свою служанку, чтобы та зачала от него. Она все это прекрасно знала и даже слышала от других людей не раз. Будет удивительно, если он этого не скажет – да хотя бы малюсенького кусочка!
[indent] – И иногда мне кажется, что я навсегда останусь в этом городе, – мрачно закончила она.
[indent] Наверное, она была несправедлива. Наверное, правильно ее не любили родители: она и сейчас была злой, за что ее любить? Хорошо хоть молчала и язык свой змеиный не распускала, чтобы ужалить ни за что.
[indent] – Церкви? – на самом деле ей даже было слегка любопытно. – А вы, значит..? – она вопросительно подняла брови, на этот раз глядя на Иосифа даже дольше, чем несколько секунд. Только бы не оказался каким-нибудь психом, расхаживающим по городу в поисках фривольно одетых девушек, знакомящимся с ними и лупящим потом их какой-нибудь девятихвостой плеткой, чтобы вбить в них скромность и порядочность. Рэйчел не считала, что она одета фривольно, но у психов наверняка свое мнение на этот счет.
[indent] Может, он и правильно сделал, что решил превратить их дурацкий разговор в знакомство. По крайней мере, сама Рэйчел после рукопожатия (почувствовав укол жаркой неловкости, никак не связанной с этим разговором, а связанным с ее дурацкой головой, которая, конечно, ничего такого не представляла, но все равно заставляла смущаться; а еще этот его взгляд, от которого мурашки бегут по спине, но совсем не неприятные, потому что она не помнит, когда в последний раз на нее смотрел с таким участием человек намного старше нее) чувствовала себя чуть более комфортно. Не то чтобы это что-то меняло или делало его безобидным… Это даже могло быть не настоящим его именем – ну, чисто гипотетически.
[indent] Она снова села, подобрав под себя юбку, потому что теперь уж точно надо было выглядеть прилично, и оттолкнулась каблуками, качнувшись.

Отредактировано Faith Seed (06-06-2018 01:59:29)

+1

9

Любопытно, насколько один и тот же разговор может быть совершенно различным для тех, кто в нём принимает участие. С его стороны любая фраза - вежливый интерес, подогреваемый каждой новой реакцией со стороны девочки. Его интригует то, как она не менее вежливо, почти нерешительно, пытается отвоевать собственную зону комфорта, несмотря на то, что, по всей видимости, в принципе не привыкла воевать за что-либо. И это любопытно вдвойне. Сейчас редко удаётся встретить подростка, который бы не стремился донести своё видение мира всем окружающим вне зависимости от того, хотят они этого или нет. Каждый из них буквально из кожи вон лезет только для того, чтобы кому-то что-то доказать: свою независимость, обособленность и, разумеется, оригинальность. Но ничего этого в девочке он не видит. По крайней мере, не сейчас. Она будто бы просто есть. Без претензий на что-то судьбоносное и неординарное. Она есть здесь и сейчас с такой же лёгкостью и непринуждённостью, как её могло бы и не быть. И это ощущение настолько осязаемое, что невозможно не обратить внимание. Невозможно не отметить то, с какой дерзостью, ей самой неочевидной, она просто есть. Она сидит на качелях, когда могла бы просто подняться и уйти. Он не стал бы ей мешать, не стал догонять или удерживать. Он бы просто посмотрел ей вслед, посидел здесь ещё какое-то время, а потом продолжил свой путь. Она могла бы пригрозить ему полицией или тем, что позовёт на помощь. Более того, Иосиф предполагает, что случись оно так, кто-то из живущих в рядом стоящих домах действительно мог бы выйти на улицу, чтобы помочь бедной девочке. Но она просто продолжает сидеть на качелях так, будто бы он вторгся в какое-то только ей одной знакомое пространство. Он сегодня является гостем в её мире, о котором совершенно ничего не знает, только предполагает. Она будто бы отстранена, но на самом деле внимательно его слушает. О большем он и не просит.
Он отмечает её лёгкую улыбку, почти неприметную. Такую легко упустить, если не вглядываться. Ему повезло быть внимательным. - Люди, которые уверены, что видел и знают всё на свете, на самом деле удивительно глупы. - его собственный отец входил в число таких людей. Что-то ему подсказывает, что мысли девочки сейчас текут в похожем русле. Она наверняка думает о тех, кого бы эта фраза описала как нельзя точно.
Он прослеживает движение чужой руки, то, как пальцы касаются материала шляпы. Встречает чужой взгляд, в котором плещется волнение пополам с недоверием. Видит, как несмотря на всё, в его руке всё же оказывается чужая ладонь, мягкая и хрупкая, если сравнивать с его собственной. Он осторожно сжимает пальцы, пожимая чужую ладонь в ответ. Достаточно долго, чтобы почувствовать чужое тепло. И совсем недостаточно для того, чтобы сойти за какого-то совсем уж подозрительного типа, который искал повод, чтобы прикоснуться.
- Рэйчел.. - новое имя оседает на языке непривычным привкусом, когда он повторяет его вслед за девочкой. Кивает и улыбается с теплотой. - Красивое имя тебе подобрали родители. - теперь многое становится понятно. Имя родители действительно выбрали не случайно, будто бы знали, какой девочка будет, когда подрастёт. Может быть, хотели, чтобы она была именно такой - тихой, неприметной, вся в себе, в своём собственном мире, в который никому не найти дорогу, если только она не решит взять незнакомца за руку и провести его туда, где скрыты все её тайны, все секреты. Они хотели, чтобы девочка не жаждала общения вне своего круга, только потому, что относились к ней, как к чему-то, что принадлежит только им одним. Как же они заблуждаются.
- Тебе здесь не нравится? - для него каждый город похож на предыдущий - всё те же мостовые,  те же автомобильные парковки, что вытесняют парки и площадки, магазины, что светят своими неоновыми вывесками так ярко, что ночью невозможно увидеть неба и россыпь звёзд. Ему никогда не нравились большие города. В них легко потеряться и потерять. В них никому ни до кого нет дела. В них все безразличны ко всему кроме самих себя. - В этом нет ничего страшного, если не нравится. Ты не обязана любить то, что не хочешь. И если твоей душе здесь плохо, необходимо искать другое место. Ведь люди - не деревья, они не должны расти там, где их посадили заботливые руки садовника. - все вольны выбирать, но не каждый способен сделать этот выбор. Он знаком с этим страхом, ощущением, что ничего не получится, как ни старайся. Знаком с удушьем, которое сжимает горло каждый раз, когда он мыслями возвращается к району, в котором рос. Понимает, что, возможно, находясь здесь и сейчас, Рэйчел чувствует что-то подобное. Как её мысли уносятся куда-то далеко-далеко, за пределы этого города, может быть, даже за пределы этой купленной чиновниками страны. Может быть, она в своих мыслях гуляет по мостовой где-нибудь в Париже, надеясь, что длительный перелёт отрежет её от прошлого, от всех бед, что пришлось вынести. Да только вот всё это иллюзия. И куда бы не пролегал путь, человек всё равно несёт на своих плечах себя самого. Если только…Если только он не решает стать абсолютно новым человеком. Если только у него не хватает смелости измениться.
- Именно. - кивает снова, мягкая улыбка не покидает его лица. Ему нравится, как осторожно, шаг за шагом, но девочка пытается добиться своего, как она прощупывает почву, пытаясь окончательно понять, стоит ли его опасаться или всё же нет. Ему нравится, что он здесь и сейчас является таким же подопытным кроликом, как и она. Пусть, возможно, она и не осознаёт ещё, в какую игру ввязалась. - Завтра читаю проповедь в церкви Святого Франциска. Если тебе интересно…я был бы рад увидеть тебя там завтра. - взгляд снова опускается на крохотные камешки, перекатывающиеся под подошвами ботинок, он легко отталкивается, качнувшись вперёд-назад, пальцы обхватывают цепи-поручни покрепче. Интересные сюрпризы порой преподносит судьба. Очень интересные.

+1

10

[indent] Губы Рэйчел снова вздрагивают в улыбке и на этот раз в более заметной и уже не такой скромной. О да, она прекрасно знала таких людей, она бы, может, даже сказала незнакомцу об этом, но это – не тот предмет долгих бесед, которые стоит поднимать всерьез при первой же встрече. А о чем говорят при первой встрече? Наверное, обо всяких незначительных пустяках. Если так подумать, то, может, потому и все красавицы их школы никак не могли найти себе «тех самых» парней – потому что трепались с ними о пустяках и не трудились узнать, что те представляют собой на самом деле? На самом деле то же самое происходит у вот этих не ставших «теми самыми», все одно и то же. Все говорят о пустяках и в сущности совершенно ничего не знают о человеке, который им вроде как нравится. А потом они ссорятся из-за «пустяков», каковыми им кажутся вещи, очень важные для другого человека. Может, в том-то и дело, может, на самом деле надо узнавать друг друга по-настоящему сразу, с первых же шагов? Узнать – или очень скоро понять, что здесь не стоит ничего узнавать вовсе. А чепуха только сжирает время, которое пропадает впустую. Если бы она искала того, с кем захочет быть по-настоящему долго, с кем захочет прожить жизнь – она бы и интересовалась им по-настоящему, она бы узнавала этого человека, чтобы не ошибиться и не причинить боль ни себе, ни ему.
[indent] Но, как бы ловко ни звучали эти слова у нее в голове, воплотить все обдуманное гораздо сложнее, даже если просто разговариваешь с человеком, а не готовишь себе прекрасное полное любви будущее – поэтому Рэйчел просто думает. Например, о том, что ее родители всегда считают, что правы только они, и любое другое мнение не заслуживает права существовать. Особенно отец – а мать просто всегда его поддерживала. Может, как раз по этой причине. Могла бы Рэйчел назвать его глупым? Не совсем. Он не был глупым, потому что глупый человек, наверное, не смог бы состояться в жизни и обеспечивать семью, но… То, что он говорил – это иногда звучало так невыносимо по-идиотски… Наверное, надо спросить незнакомца – наверняка он встречал таких людей гораздо чаще нее, ему будет что рассказать.
[indent] Она редко прикасается к людям, старается по возможности не сталкиваться, вжимается в стены в коридорах школы. Прикосновения нередко вызывают неловкость. Сейчас – тоже, а еще было в этом что-то до невозможности бунтарское. По мнению ее родителей, от таких людей надо сразу же уходить и еще смотреть, чтобы не преследовали, в общем, вести себя «осмотрительно», но не разговаривать с ними и уж точно не позволять к ней прикасаться. А она пожала ему руку – чувствуете масштаб катастрофы? И ничего не случилось. Мир не рухнул, ангелы вроде бы еще не дуют в трубы. Рэйчел с усмешкой пожала плечами.
[indent] – Лучше бы они назвали меня Джудит – та по крайней мере могла не только сидеть и ждать четырнадцать лет, когда ее придут и возьмут в жены. Или хотя бы Рэйхеб – хотя нет, это было бы уже «неприлично», – может, тогда и сама Рэйчел выросла бы совсем другой? Может, тогда она не была бы такой забитой неудачницей? Всегда хочется быть лучше и сильнее, чем ты есть. И вдруг, словно какое-то зло в ней закипело, причем такое, которое не побоится ужалить, даже когда речь заходит о первопричине всех ее страхов. Она махнула рукой. – Тем смешнее, что мой отец не выносит евреев, хотя и делает вид, что это совсем не так, – она закатила глаза. – Но почему-то дает дочери еврейское имя, хотя вряд ли он задумывался об этом.
[indent] Если говорить совсем честно, то все это, что происходит сейчас – двойное бунтарство. Ее родители были из тех людей, которые выставляют свою якобы религиозность напоказ, но в сущности вряд ли даже верят по-настоящему. Везде за пределами церкви разговоры о Боге, если только это не фигура речи, покажутся им дикими и подозрительными. Библия? Да единственное место в их доме, в котором Рэйчел видела библию – это на книжной полке. И они, увидев, что она не без интереса листает это, совершенно точно решили, что с ней не все в порядке, и она наверняка вляпается в каких-нибудь пятидесятников или адвентистов, если за ней не присматривать. А ей… ей было интересно, потому что она любила книги, а они все, черт побери, живут в обществе, построенном на этой книге и ее историях. К тому же она-то действительно верила. Но держала это при себе.
[indent] – Я бы хотела побывать в действительно большом городе. Где… – она улыбнулась, как будто бы признавая, что это ужасная глупость и приглашая посмеяться, если хочется, – где меня никто не знает и ничего от меня не ждет. Вообще никто. А здесь… как будто никогда и ничего не изменится, даже если пройдет лет сто.
[indent] Прочь из этого дома, прочь из этого города, прочь из этого штата. Она бы хотела побывать в Нью-Йорке или в Лос-Анджелесе, посмотреть, чем живут люди в таких местах, где дух захватывает от стремительного течения жизни. Она бы, может, и сама сумела влиться в это течение, привыкнуть к нему.
[indent] Вообще-то этот Иосиф слегка подозрительный – хотя скорее не подозрительный, а именно такой, какой показался бы подозрительным ее родителям. Он бы им не понравился, потому что ее родители знали толк в полезных людях, а в остальных… а зачем им остальные? Он разговаривает очень мягко, так мягко, что ей все время кажется, что сейчас эта мягкость закончится резким словом или окриком, чтобы она не забывалась и не думала о себе невесть чего. Но почему-то он просто продолжает говорить, и именно эта мягкость заставляет слушать. Она не знает, кто он, но по крайней мере его приятно слушать. И интересно, кто же он такой. Но сейчас она снова растерялась. Приоткрыла губы – но не знала, что ответить. Проповедь в церкви – в этом совершенно точно нет ничего страшного. Если бы он позвал ее поговорить где-нибудь с глазу на глаз – стоило бы начать что-то подозревать, а так – что с ней случится у всех на виду? И что такого с ней может сделать одна услышанная проповедь? Уж наверное у нее есть собственная голова на плечах, и она поймет, если что-то пойдет не так.
[indent] – Я не знаю. Нет, – она быстро посмотрела на него, очень пристально, и надеясь, что он поймет ее правильно, – не подумайте, что это из-за того что я… что-то себе думаю. Я действительно не знаю, смогу ли.
[indent] Что-то (не иначе мозги) ей подсказывало, что родителям об этом знать совершенно точно не нужно – как и о многих других вещах на самом деле, но если они узнают об Иосифе и о том, что Рэйчел с ним разговаривала – это уже плохо, а уж если они узнают о том, что он поманил ее, и она побежала на его проповедь – все будет не плохо, а просто ужасно, и не избежать скандала. Но она знает: если упустит это знакомство сейчас, то будет очень жалеть, потому что оно было той яркой вспышки, которых почти не было в ее серой и унылой жизни. Ей очень не хотелось уйти сейчас и больше никогда его не увидеть – а ведь пора было идти.
[indent] Когда пронзительно зазвонил телефон, Рэйчел вздрогнула, извиняющимся взглядом посмотрела на Иосифа, надеясь, что он не выдаст их обоих, пока она разговаривает, и ответила. Еще раз, уже не так заметно, она вздрогнула от резкого материнского голоса: мать решила позвонить и осведомиться, куда это она, Рэйчел, подевалась, и не собирается ли она, наконец, явиться домой?
[indent] – Да, да. Я уже иду, скоро буду, – без колебаний солгала Рэйчел. – Просто… не ушла вовремя с пути велосипеда, рассадила себе ладонь.
[indent] Сердце колотилось, когда после порции порицаний и упреков в неуклюжести она убрала телефон, и Рэйчел, закусив губу, оценивающе посмотрела по сторонам – прикидывала, как бы теперь оправдать свою ложь.
[indent] – Будете говорить, что врать плохо? – нарочито небрежно спросила она, избегая смотреть на Иосифа. Как будто она сама не знала, что врать плохо.

Отредактировано Faith Seed (06-06-2018 01:58:11)

+1

11

Существует одна всем хорошо известная истина: благими намерениями вымощена дорога в ад. И истина эта уже успела набить всем оскомину, да только это нисколько не умаляет её правдивости - какой бы жаждой творить добро человек ни руководствовался, всегда есть вероятность, что всё закончится головокружительным провалом. Иосиф в свою очередь всегда верил, что иногда жизнь попросту не даёт никакого права на выбор, иногда приходится делать то, что от тебя требуется, даже если позже это решение может привести к плохим последствиям, даже если это решение будет всячески порицаться и осуждаться. Иногда приходится творить зло во благо. И благо - во зло.
Именно поэтому он уверен, что крохотная, совершенно невинная по своей сути ложь, которую только что сочинила маленькая Рэйчел в попытке всего-навсего немного облегчить себе участь по возвращению домой, позже обернётся чем-то куда более масштабным. Никогда не знаешь, какую цепочку событий запускаешь тем или иным словом или действием. Но если её строгая мать узнает, что дочь солгала, ясное дело, беды уже будет не миновать - это то, что он знает наверняка. Поэтому и сидит тихо, не издаёт ни малейшего звука, даже не шевелится, чтобы не выдать чьё-то чужое присутствие случайным скрипом цепей у качели или шуршанием песка. Замирает до тех самый пор, пока девочка не заканчивает телефонный разговор, ему кажется, что даже когда он обрывается, в округе продолжает звучать властный голос человека, которого он никогда в жизни не видел, но может предположить, что в этом семействе оба родителя не прочь дать себе волю и воспользоваться властью над своим собственным чадом.
Сколько таких семей он сам повидал из окна дома, в котором рос? Все соседи вокруг, казалось, совсем не заботились о том, где и с кем их дети,  о том, чем они заняты, что живёт в их головах. Не беспокоились до тех самых пор, пока им не становилось что-то нужно. Они не прилагали никаких усилий, чтобы сделать жить своих детей лучше. Они только требовали и требовали, ожидая, что маленькие существа со своим собственным видением мира будут беспрекословно выполнять малейшую прихоть своих родителей. Разве это правильно? Порождать раз за разом целые поколения рабов, что не могут и шагу ступить без одобрения или порицания своих родителей. Разве так нужно поступать с детьми?
На этот вопрос он ответить не в состоянии - познать этих радостей отцовства ему не удалось.
Он ничего не говорит Рэйчел даже когда прятаться нет уже никакой необходимости. В конце концов, даже та ложь, что творится с самыми чистыми помыслами, будет иметь свои последствия, с которыми девочке ещё предстоит встретиться лицом к лицу. Всё тайное рано или поздно становится явным. Этому учат ещё в раннем детстве, чтобы всегда иметь небольшой рычажок, на который можно будет надавить, если своенравному ребёнку вздумается вдруг что-то утаить. Ложь всегда будет ложью, даже если она невинна, даже если никому на первый взгляд не причиняет вреда.
- Мне кажется, что Рэйчел тебе подходит больше. - отмечает будто бы невзначай, не слишком стремясь навязать своё мнение. - Наши имена дают нам всего лишь старт, далее мы сами вольны выбирать, какой дорогой пойти и чего достичь. И твоя дорога, Рэйчел, только начинается, как бы тебе ни казалось, что жизнь уже давно кончена. - гнёт родительского дома не вечен, неприятности в школе не вечны. Ничто не вечно, но, погрязший в рутине, человек порой об этом забывает. Ему кажется, что если его невзлюбил начальник, то это навсегда. Если он оказался на самом дне своей жизни, то это навсегда. Но на самом деле всё совсем не так.
- Ты не чувствовала бы себя одиноко в большом городе? - поднимает взгляд и чуть поднимает брови в удивлении. - Многие рвутся подальше от привычного городка, но потом попросту теряются в шумных улицах. - большие города таят в себе не меньшее количество опасностей, с которыми маленькая девочка, приехавшая за большой мечтой, может попросту не справиться самостоятельно. - Чем бы ты хотела там заниматься? - многие вырываются из-под родительского крыла под предлогом обучения, многие пытаются найти работу. Он помнит, что ему самому в большом городе не особенно нравилось, зато жена находила что-то привлекательное во всех бесконечных зданиях до неба и вечно неспящих улицах. В круглосуточных барах когда-то и он находил что-то завораживающее. - Но иногда приятно побыть в местах, где тебя никто не знает. Можно побыть один на один с собой, узнать себя получше, понять, что хочется делать со своей жизнью, когда вокруг не вьётся толпа людей, что всегда знают лучше тебя самой. - когда-то давно и он мечтал о том, чтобы сорваться и убежать куда глаза глядят, чтобы никогда не оборачиваться на дом, где детский смех был под строжайшим запретом, никогда больше не видеть ни мать, ни отца, но разве этот мир позволил бы трём мальчишкам быть счастливыми? В это он мало верил. Понимал, что их могли найти и привезти обратно. И тогда наказание было в сто раз хуже. Может быть, именно эта мысль останавливает и Рэйчел от того, чтобы в какой-то момент просто сесть на автобус до другого города и потеряться, скрыться с радаров, исчезнуть из чужих жизней и начать для себя совершенно новую. Может быть она, как и он когда-то, слишком боится своих родителей.
- Я понимаю, не всё зависит от тебя, но я был бы очень рад, если у тебя получится. - он роется во внутреннем кармане пиджака, доставая бесконечные бумажки: чеки, смятые билетики от какого-то общественного транспорта, пока не находит невзрачную брошюрку с изображением церкви и маршрутом, как удобнее добраться до неё от центра города. - Вечером ещё будет концерт. Выступление хора. Мне безумно нравится эта часть, на самом деле. - улыбается, а затем смешливо фыркает. - Иногда куда больше всей болтовни. - разглаживает мятую брошюрку ладонью по колену и протягивает Рэйчел. - Там и часы начала указаны, если вдруг всё же сможешь выбраться.

+1

12

[indent] Может быть, став старше, она сможет стать спокойнее и увереннее, будет не делать вид, а действительно перестанет обращать внимание на болезненные уколы и не менее болезненное равнодушие, сможет закрыться от них, и это больше не будет так болеть. Пока она могла только притворяться, что ее совсем не ранит, и ей совсем не больно, что это все – дело обыденное, было бы из-за чего расстраиваться. И у нее получалось. Особенно если рядом не было тех, кто действительно слушал и пытался понять, потому что в такие моменты отвратительно хотелось размякнуть, расплакаться и начать жаловаться на жизнь – стыд и позор. Может, поэтому она злится. Не на него, конечно – с чего бы ей вдруг злиться на человека, который пытается быть дружелюбным и выслушать ее, хотя из нее и слова не вытянешь? На себя – из-за этой постыдной слабости и из-за желания поплакаться на все и сразу. Она же совершенно его не знает, а говорить с ним как бы не легче, чем с родителями… впрочем, не так-то это сложно – найти людей, с которыми она говорит легче, чем с родителями. Сложно найти тех, с кем говорить еще сложнее.
[indent] Он даже не стал ничего говорить ей о ее дурацком вранье. Весь из себя такой правильный.
[indent] Не получалось, не получалось у нее не злиться.
[indent] – Не знаю, – она сама раздражалась от того, как часто пожимала плечами. Его, наверное, это вообще уже достало. Но она не могла сказать ему, что хотела бы… например, петь. Об этом никто не знал. Даже Трейси не очень-то догадывалась. Рэйчел никому не рассказывала, чтобы потом не пришлось переживать издевательский смех – как будто и без него у нее недостаточно сложностей в жизни. – Не все ли равно? Просто… большой город и так далее.
[indent] Никак не объяснишь этот наполнявший ее восторг при мысли о том, как ее окружат никогда не гаснущие витрины, никогда не пустеющие улицы, и это море света, и даже шум автомобилей, который, конечно, скоро станет ее раздражать, но сначала… Свобода – полная, безраздельная свобода, в которую никто не сможет вмешаться. Только если у нее хватит решимости. Рэйчел сама не представляла, как она сможет однажды взять и уехать – и сможет ли? Она не представляла, как это происходит.
[indent] – Спасибо, – протянуть руку во второй раз гораздо проще, к тому же на этот раз совсем не обязательно к нему прикасаться. Она повертела брошюру в пальцах, пока читая не слишком внимательно, улыбнулась. – Ну хором вы меня совершенно точно купили. Я постараюсь. Серьезно. И… мне правда пора.
[indent] Затем, уже уйдя достаточно далеко (он ее не преследовал, и это уже хорошо, может, и не псих и не фанатик), она сфотографировала брошюру и выбросила в ближайшую урну. Иосифу не объяснишь, почему она это делает. Библия уже обличает ее перед родителями – если у нее найдут брошюру с «каким-то сектантским дерьмом», то это будет катастрофа.

[indent] Она не пришла на проповедь. Она не пришла на выступление хора. Она даже не выходила из дома в этот день.
[indent] Все началось с телефонного звонка, когда они были за столом. Никаких телефонов за столом, ты же знаешь, Рэйчел? Никаких – телефонов – за столом! Она сбросила вызов, но сошедшую лавину было уже не остановить. Телефон отлетел прочь, она отшатнулась, вскакивая со стула, от первой пощечины – ей действительно удалось это сделать. Но ее родители никогда не прекращают, если не удается достать с первого раза. Иди сюда. Ничего страшного же не случилось. Это просто телефон. Иди сюда. Сколько раз тебе говорили оставлять свой долбанный телефон у себя в комнате, а не тащить его за стол, когда мы собираемся всей семьей. Что такого? Это всего лишь телефон… Иди сюда. Стакан с молоком падает, разбивается. Удар кулаком о холодильник. Она все еще отступает. Иди сюда. Она вскидывает руки, сжимает плечи, пряча лицо. Удар приходится по рукам – ей кажется, что кисти онемели. Рывок за руки. Пятиться больше некуда. Сведенные брови, дрожащие в оскале губы. Страшные глаза. Боже, пожалуйста. Пожалуйста, нет. Она не говорит этого вслух, потому что он никогда не дождется от нее этого. Она пытается проскользнуть, сбежать. Он хватает ее за руку, и руку сводит болью. Боль рвет плечо, когда он выворачивает ей руку за спину. Плечо вспыхивает. Если она не закричит сейчас – он сломает ей руку. Она кричит – громко, пронзительно. Все равно в этом доме некому услышать и помочь ей. Она вынуждена закричать, иначе он бы никогда не заставил ее. Хватка ослабевает: он и сам понял, как далеко чуть не зашел. Он толкнул ее на пол, так, что она ударилась локтями и приложилась лбом, и правая рука, еще пылающая болью, вспыхнула с новой силой. Прежде чем она смогла встать, прижимая правую руку к телу, он вернулся с ремнем. На ней – всего лишь шорты, удары по ногам смягчить нечему. Раз. Два. Она слабая, она вскрикивает после второго удара – и после каждого следующего. Три. Четыре. Пять. Шесть. Семь. Восемь. Девять. Десять. Это ничего. Это кончится. Это обязательно кончится. Одиннадцать. Двенадцать.
[indent] – И хватит реветь!
[indent] Он замахнулся на нее еще раз, заставив вздрогнуть и сжаться. Махнул рукой, поморщившись.
[indent] – Смотреть противно. Вон в свою комнату.
[indent] Стирая с лица слезы и оскальзываясь на паркете, она поднялась и как можно быстрее и тише бросилась в свою комнату. Она там не спасется, она не сможет там закрыться. Но меньше всего ей хотелось попадаться им на глаза. Может, они про нее забудут сегодня.
[indent] Хочется разрыдаться, но это слишком страшно. Они не должны ее услышать, потому что кто-нибудь обязательно войдет и скажет, что она сама виновата, что она вечно поступает так, а потом ведет себя, как будто ее обидели ни за что, что теперь она еще и размазывает сопли и изображает бедную и несчастную. Смотреть противно. Она сжимает подушку зубами, не дает себе заплакать и одновременно прислушивается к звукам за дверью. Она должна успеть хотя бы сесть на постели и хоть немного утереть слезы.
[indent] Она улизнула из дома на следующий день, когда никого больше не было в доме, и ее не могли спросить, куда она идет. Она просто не могла оставаться здесь. Это место душило ее.
[indent] Зачем она снова идет туда? Это была надежда из тех – глупых и беспочвенных, потому что хочется цепляться хоть за что-то – и больше не за что. Разумеется, этого Иосифа там не будет – не станет же он подкарауливать ее на том же месте. Но до тех пор, пока она не увидела, что его нет, у нее еще есть возможность надеяться. Это лучше, чем ничего.
[indent] Его не было, и что-то в душе окончательно оборвалось, хотя она знала, что так и будет. Обреченно вздохнув, она тяжело опустилась на качели – на этот раз на те, на которых сидел Иосиф, провела пальцами левой руки по цепи, вспоминая их не слишком долгий разговор. Правая рука все еще болела и ныла, да еще и закатанные обычно рукава белой рубашки пришлось опустить, потому что вскочил синяк, темный отпечаток пальцев – так что она не стала поднимать руку, чтобы взяться за цепь, старалась держать ее поближе к телу и меньше двигать. Ничего серьезного, выть от этой боли не хотелось, но приятного мало. Синяки были и на ногах, но это дело привычное, и да и скрыть их под джинсами ничего не стоит. Обычно за ремень берется мать, потому что у нее руки слабее, и удар тоже, и синяков не остается, но на этот раз получилось как получилось. Только ноги болят, но это тоже не так страшно. А вот левая ладонь, которую она специально рассадила недалеко от дома тем вечером, когда встретила Иосифа, совсем не давала о себе знать. И челюсть больше не болела. Хоть что-то хорошее.
[indent] Рэйчел осторожно вытянула вперед ноги, прислушиваясь к ощущениям. По крайней мере, здесь тихо, и никто ее не трогает. Она закрыла глаза и прижалась лбом к прохладной цепи.

Отредактировано Faith Seed (06-06-2018 01:53:20)

+1

13

Так всегда происходит: в сам момент, когда случаются неприятности, они кажутся чем-то немыслимым, чем-то, что никак нельзя пережить, ведь всё так серьёзно, ведь весь мир поворачивается спиной к одному-единственному человеку. Так всегда происходит: как только проблема оказывается решена, как только она остаётся позади, один-единственный человек думает, что всё было не так уж и плохо, он зря волновался, ведь вся проблема в принципе того не стоила.
Так, наверное, и маленькая Рэйчел думала, что грядущее возвращение домой по масштабам своей трагичности достигает размеров цунами, не иначе. Иосифу хорошо знакомо это ощущение, нежелание возвращаться в место, что должен быть оплотом безопасности и уюта. В место, где всегда должны понимать, где мать должна быть всегда на стороне своих детей, иначе какая же она мать?
Но мир сейчас считает совершенно иначе, мир теперь жесток настолько, что даже в кругу своей собственной семьи ребёнок не может чувствовать себя в безопасности, он не может быть уверен, что его родные всегда будут рады, чтобы подставить крепкое плечо, чтобы поддержать и помочь подняться, если дитя упадёт на своём пути к познанию этого мира. И этот факт печалил его больше всего, пока он смотрел в спину удаляющейся девочке, так и оставшись сидеть на качелях. Смотря ей вслед, Иосиф думал о том, что у этой чудесной девочки нет никого на целом свете, она не знает добрых слов и поддержки любимых людей. Она так похожа на него самого в юности. И он чувствует ответственность, он чувствует, как его переполняет решимость - помочь ей во что бы то ни стало. Дать ей настоящую семью, что будет связана  с ней не кровью, но чувством куда более глубоким. Семью, что будет любить её. Он даст ей то, что самому пришлось вырывать у вселенной силой. Он подарит ей свободу.
Она не пришла на проповедь на следующий день. Не появилась она и на выступлении хора. Он думает о том, что, возможно, после позднего возвращения домой, обратно под строгий надзор родителей, она не выходила из дома вовсе. Он надеется, что не произошло ничего страшного. Что сколько бы ни были строги и узколобы в своём видении мира её родители, они не опустятся до того, чтобы причинить реальный вред. Она не пришла, и на несколько крохотных секунд Иосиф позволяет себе подумать о том, что, возможно, чутьё его подвело.
Что, возможно, девочка совсем не подходит, не слышит, не сможет увидеть и понять то, что он собирается ей показать. Не получится открыть ей глаза. Но в то же время какая-то часть его верит, что всё правильно, всё так, как и должно быть, а, значит, ему нужно продолжать.
Следует встретиться с ней снова, следует поговорить, узнать, по какой причине она не смогла появиться.
Его ведёт Голос, когда Иосиф, полностью погрузившись в свои мысли, идёт по относительно безлюдному тротуару, сворачивает между домами и направляется к детской площадке. На город только начинает опускаться вечер, но ещё достаточно светло. Он зачем-то смотрит на запястье, хоть часов и не носит. Убирает руки в карманы пиджака, глубоко вздыхает. На несколько секунд кажется, что колоратка нещадно сжимает горло, но это ощущение исчезает, как пропадает и гул в ушах.
Он огибает хорошо знакомые дома и проникает в будто бы совсем иной мир, что не знает шума главных улиц, здесь не ездят автомобили, не снуют вечно занятые прохожие, никто никуда не торопится. Такое затишье ему гораздо больше по душе. В таком затишье слышно самого себя и всё, что окружает. Слышно, как скрипят качели. Едва слышный перезвон цепей-поручней, но и этого достаточно.
Иосиф поднимает голову, видит на качелях уже знакомый силуэт. Девочка сидит на качелях, вытянув вперёд ноги, прижавшись лбом к прохладной цепи. Он решает послушаться Голоса вновь и сворачивает с тротуара, совсем как днём ранее, чтобы подойти поближе.
От тротуара до самой детской площадки, пустующей в это время суток, дойти можно в пару широких шагов. Проезжая часть довольно узкая, хватит только на один автомобиль, поэтому если здесь и есть иногда какое-то движение, оно наверняка одностороннее. Иосиф переходит через дорогу и вступает на территорию непосредственно детской площадки - даже знак рядом висит, запрещающий выгул домашних питомцев. Впрочем, он почему-то уверен, что находятся и те, кому это знак совершенно ничего не запрещает. Он идёт прямиком к Рэйчел. На самом деле, он особенно не рассчитывал обнаружить её здесь снова. В голову закрадывалась мысль, что девчушка, не посетив проповедь и выступление хора, могла запросто сменить место своего пребывания, чтобы больше никогда с ним не пересекаться. Она могла. Но не сделала этого. Может ли быть, что она, как и он, подсознательно сегодня ждали этой встречи? Голос молчит, а Иосиф не делает поспешных выводов.
Он подходит ближе и садится на соседнюю качель, уже не спрашивая разрешения. Она знает, что он здесь, шаги по площадке сложно не услышать. Садится рядом и просто какое-то время смотрит на неё, такую печальную, будто бы действительно брошенную абсолютно всеми вокруг. Разве это правильно? Разве так должно быть, чтобы человек чувствовал себя на обочине собственной же жизни? Он поможет ей, обязательно поможет.
- Ты не пришла даже на выступление хора. - слова не звучат обвинением или усмешкой, говорящей что-то вроде «я так и знал, что ты не послушаешь меня», потому что не в этом сейчас суть. В этой фразе беспокойство, искренний интерес. - Что-то случилось? - конечно же, случилось. Подобного типа родители никогда не оставят своё любимое чадо без наказания даже за самый малейший проступок. Он помнит, как сильно его собственный отец не любил всё, что хоть сколько-нибудь имело отношение к выдумке. И не имело значения, было ли то ложью или простой детской фантазией.
Он не прикасается к Рэйчел, но легко трогает цепь, за которую держится девочка, чтобы выцепит её из размышлений.
- Что-то случилось, когда ты вернулась домой? - склоняет голову, ожидая ответа.
Расскажи мне. Расскажи мне всё. И тогда я смогу помочь тебе. Я спасу тебя. Я дам тебе свободу, о которой ты так мечтаешь. Абсолютно новую жизнь. Только…расскажи мне. Доверься мне.

+1

14

[indent] Иногда ей кажется, что если бы она родилась мальчиком, родители не посмели бы ее тронуть. Она была бы крепче, может, занималась бы спортом. Она бы, наверное, не позволила к себе прикоснуться, она бы нашла в себе силы дать отпор. По крайней мере, ей хочется верить, что дело в этом, а не в том, что она трусиха. Иногда ей даже кажется, что если бы она родилась мальчиком, то ничего этого вообще не было бы. Ее отец хотел мальчика, это она знает совершенно точно – действительно знает, а не догадывается, родители когда-то сами ей рассказывали. Может, если бы она родилась мальчиком, в ней души бы не чаяли и даже не подумали тронуть?
[indent] Звук шагов заставляет ее насторожиться, но Рэйчел не пошевелилась и не поспешила выдавать то, что кого-то заметила. Сейчас ей больше всего хотелось остаться одной, по-настоящему одной, закрыться в собственном крохотном мире, превратиться в горошину и закатиться куда-нибудь, чтобы больше никогда и никто ее тронул и даже не заметил. Почему ее не могут просто оставить в покое? Она осторожно приоткрыла глаза, хотя уютнее всего было бы не открывать и оставаться в этой приятной темноте, где нет никого и ничего. А потом она открыла глаза полностью.
[indent] Так не бывает. С ней – точно не бывает. Все хорошее происходит с другими, а ей только достаются синяки и шишки, укоры и порицание. Но вот он – садится рядом, на этот раз уже не спрашивая, можно ли ему присесть, а она – не героиня какой-нибудь глупой мелодрамы, чтобы спрашивать, не сон ли это, и просить ее ущипнуть. Это не сон, и он действительно пришел. Он пришел. Сюда. В это время. После того, как она не появилась, и он мог бы подумать, что она всего лишь ветреная и беззаботная девчонка, у которой ничего надолго не задерживается в памяти, и она сказала, что придет, только из вежливости. Он пришел сюда именно сегодня и именно сейчас. Вот так и начинаешь невольно думать о какой-то космической связи между людьми и возникающем понимании превыше всех слов. Только она все равно не знала, что ему сказать. По правде говоря, прошлый день так ее измотал, что ей вообще не хотелось говорить. Она сама не знала, чего ей хотелось. Чтобы все это закончилось? Чтобы она хотя бы ненадолго почувствовала себя в безопасности?
[indent] Он пришел. От этого почему-то хочется расплакаться, и она несколько раз моргнула, чтобы сдержаться, потому что это будет выглядеть глупо.
[indent] Цепь все равно уже нагрелась, и Рэйчел подняла голову. Повела плечами, совершенно не представляя, что можно ему рассказать. Она его все еще не знала. К тому же… ей было стыдно. Она ведь сама позволяет поступать так с собой. Это она слабая и жалкая и не может дать отпор.
[indent] – Я же говорила, что может не получиться, – почти прошептала Рэйчел, опуская глаза. На этот раз она не чувствовала смущения: ей было слишком тошно, чтобы чувствовать хоть что-то еще. Хотя нет, еще ей было стыдно за то, что она не пришла. – Я правда хотела. Мне жаль.
[indent] Он не представляет, как тяжело ей извиняться: она привыкла, что ее извинения не принимают, что ее отталкивают и не хотят слушать. Она почти ждет, что сейчас и он скажет с досадой, что какая теперь разница, что она хотела. Она нарочно не ответила на его вопрос. Она не представляла, что отвечать. Рэйчел проследила взглядом за его рукой (внутри все сжалось в ожидании, но он не попытался прикоснуться к ней) и отстраненно отметила, что у него красивые руки. Не тонкие кисти и пальцы, нет, без всей этой чуши, которую любят романтичные героини еще более романтичных книг. Красивые по-мужски. Крепкие, но аккуратные. Она оглянулась по сторонам, сама не понимая, боится или хочет того, чтобы поблизости был еще кто-то. Но никого не было, и Рэйчел вздохнула.
[indent] – Да на самом деле ничего особенного, – она не без труда изобразила циничную усмешку. Она очень старалась выглядеть хоть немного сильнее, чем она есть. Но все еще не находила в себе сил хотя бы посмотреть на Иосифа. – Ничего нового.
[indent] Она мучительно обвела взглядом площадку, ища за что зацепиться взглядом. Как рассказать Иосифу, что она бесконечно устала? Что что бы она ни делала, ей всегда будут недовольны, и она всегда будет вызывать лишь злость? Что она год за годом живет в состоянии непрекращающейся войны, обороны, которая никогда не перейдет в нападение, и это вымотало ее? Что она просыпается от каждого произнесенного слова и нарушающего тишину звука?
[indent] – У вас не бывает ощущения, что… как будто в вас что-то перетерлось? Как в механизме, от долгой работы.
[indent] «Я даже не знаю, что будет, когда я вернусь домой. Я больше так не могу».
[indent] Почувствовав, как намокают ресницы, Рэйчел уткнулась взглядом в колени, закусила губы, а затем и вовсе зажмурилась. Пытаясь скрыть постыдную слабость, потерла глаза сквозь сомкнутые веки – левой рукой, правая дрогнула, но неприятная боль тут же напомнила о себе, и Рэйчел предпочла оставить руку в покое. А что такое она, собственно, скрывает? Она же хотела рассказать хоть кому-то. Почему ей должно быть стыдно? В чем она виновата? Да пусть он знает, если так упорно лезет туда, куда его не приглашали! Может, стушуется, сбежит и оставит ее, наконец, наедине с ее собственной болью и ее собственными страхами. Она собрала все силы, чтобы произнести то, что крутилось на уме, напитанное злобой и обидой, но голос все равно задрожал, и даже хуже – он звучал надрывно, истерично, когда она открыла глаза и попыталась рассмеяться:
[indent] – Как там? Кто жалеет розги своей, тот ненавидит сына своего? – злость все-таки заставила ее резко повернуть голову и посмотреть ему в глаза. – Это вы хотели знать? Ничего интересного и заслуживающего внимания, как видите, – кажется, это все-таки была истерика, потому что, вскочив с качелей, Рэйчел поняла, что уже не может остановиться. – Просто еще одну никчемную дуру, сидящую на шее у родителей, учат уму-разуму. Никому до этого нет дела! – ее колотила дрожь, она попыталась расстегнуть рукав, чтобы добить его самым мерзким, но пальцы не слушались, и Рэйчел, бросив эту затею, принялась расхаживать перед качелями взад и вперед. – Да и почему вообще кому-то должно быть дело?
[indent] Это он хотел услышать? Этого он от нее добивался? Чего он вообще от нее хочет, зачем он приходит, почему строит из себя не такого как все, заботливого взрослого?

Отредактировано Faith Seed (06-06-2018 01:50:44)

+1

15

Как можно помочь жертве равнодушия? Он прочитал много книг в своё время, часами засиживался в библиотеке в попытках понять, действительно понять, что же движет людьми, заставляет их делать один выбор и полностью игнорировать возможность сделать другой. Он помнит, как читал о том, что человек сам является создателем своих демонов, и все проблемы, с которыми приходится разбираться, так или иначе - результат его собственных действий или же бездействия. Он читал о том, что каждый человек всегда знает, всегда может вспомнить, с какого конкретно момента вся жизнь пошла наперекосяк.
Он сам помнит до сих пор тот жаркий июньский день, когда Голос впервые обратился к нему, как изменилась его жизнь. Помнит ночную парковку - всегда пустующую - около клиники, в которой работал. Помнит, как Голос явил ему не только Слово, но и Видение. Он создал своего собственного демона, наверное, в тот самый момент, когда не противостоял отцу. Когда не позволил старшему брату это сделать. Кто знает, может, сейчас было бы всё иначе. Может быть, не будь их матери настолько всё равно, их бы не ждал детский дом. Быть может, если только не чужое равнодушие….
Не будь чужого равнодушия, он бы не оказался сейчас здесь, на этой самой площадке, в компании девочки, которой в несколько раз хуже, чем было ему в детстве. Девочка совсем одна, у неё нет братьев или сестёр, которые могли бы поддержать. Нет ведь? Или есть? Даже если и есть, то тот факт, что они не сидят здесь сейчас с ней вместо него, уже говорит о многом.
Так как же помочь той, что стала жертвой своих собственных родителей? Возможно ли убедить такого человека, что её дом меньше окружающего его мира? И что в этом мире много других людей, которые совсем могут быть не похожи на её родителей? Возможно ли найти способ показать, что стоит только вырваться, стоит только оказаться где-то далеко от тех, кто день за днём пытаются превратить жизнь в ад, как всё вдруг резко перестаёт иметь какое-либо значение?
Он прочитал так много книг, но только попытавшись сможет понять, как ей помочь. Он должен разобраться. Чувствует это, несмотря на то, что Голос молчит, не говорит ничего больше, будто бы ему и нечего сказать.
- Ничего страшного. - отзывается понимающе, прекрасно зная, что нет в том вины девочки. От неё и так слишком мало зависит в этой жизни, так чем же он будет лучше, если станет обвинять её в чём-то подобно её родителям? - Так иногда случается. - так происходит, что находятся другие дела, другие занятия. Находятся какие-то причины, иногда что-то случается. - Главное, что тебе хотелось прийти. Для меня это важно. - желание услышать, узнать, познать истину - та самая черта, которую так сложно найти среди людей сейчас. Ведь многие предпочитают накрепко закрывать глаза, зажимать уши ладонями, чтобы только оставаться в своей раковине, делать вид, что мир не катится в пропасть, что ничего не происходит. Так проще. Так безопаснее. Так никто не узнает, насколько страшно. Иосиф не видит в страхе ничего постыдного. Ложь хуже страха. Показная и голословная храбрость в разы хуже.
А что-то подсказывает ему, что девочка смелее, чем сама о себе думает. С его помощью она сможет раскрыться окончательно. Она сможет выдержать очень многое. На её плечо, возможно, он когда-нибудь сможет опереться. 
- Конечно, бывает. Ощущение, будто бы все старания напрасны. - стоит только озвучить это, как кажется, будто бы это чувство действительно заполняет с головы до ног. - Кажется, будто бы и рукой пошевелить не можешь - настолько полон усталости. И думаешь, что ничего не выйдет, даже если будешь стараться изо всех сил. - вытягивает ноги и какое-то время рассматривает носки ботинок, ведёт плечами, будто бы пытаясь стряхнуть с них вес всего прошедшего дня. - Но это нормально. Человеку свойственно ощущать себя слабым. В этом нет ничего плохого. - ведь из слабостей происходит настоящая сила, из каждого слабого местечка рано или поздно пробивается что-то большее, что-то сильное, несгибаемое. Иосиф верит в то, что только изломанный человек знает цену и своим слабостям, и своей силе. Только такой человек видел достаточно, чтобы не заблуждаться, не смотреть на мир сквозь розовые стёкла очков. Он верит, что человек способен вынести очень многое, стиснув зубы. И тех, кого зовут слабаками, стоит опасаться в первую очередь.
Он знает, что на то, чтобы терпеть изо дня в день издевательства и нападки, нужна недюжинная храбрость и сила духа. И он видит всё это в хрупкой, маленькой, съёжившейся на качели девочке. Он видит силу, о которой она сама ещё вряд ли подозревает. Он видит, что всё ещё может разительно измениться, только если она этого захочет.
- Родители иногда думают, что поступают во благо своих детей. Но не видят, как сильно могут навредить. - он чувствует, что ступает по тонкому льду, что разговор заходит дальше, девочка понемногу раскрывается, но торопиться нельзя, он просто позволяет ей говорить, позволяет выплеснуть всё, что накопилось за годы и годы пожирающей её изнутри тишины.
Он смотрит на то, как дрожат её плечи, хочет протянуть к ней ладонь, коснуться и вернуть её обратно в реальный мир, в место, где сейчас нет никаких её родителей, чтобы надавить и заставить замолчать.
- Я не вижу здесь никакой дуры, сидящей на шее у родителей. - не поднимается с качелей, чтобы ненароком не спугнуть, не заставить её скрыться. - Я вижу только одинокую девочку, которой совсем не с кем было поговорить о том, что её беспокоит. Я вижу одинокую, но очень смелую девочку, которая продолжает мечтать и верить. Не у всех хватает на это смелости, Рэйчел.

+1

16

[indent] Хоть немного легче. Ему эти слова наверняка стоят немного, а ей стало легче. Так ужасно осознавать, что ты кого-то подвела, это так стыдно и неприятно, и если бы он укорял ее – было бы совсем плохо. К тому же она не хотела, чтобы он ее укорял. Она хотела, чтобы он просто говорил с ней, как в прошлый раз, потому что на короткое время ей стало легче – правда, только до того момента, как позвонила ее мать (и все испортила), но даже это… Уж Рэйчел могла ценить моменты почти настоящей передышки. Она не чувствовала себя с ним в безопасности, нет. Но по крайней мере ей начинало казаться, что ему она может сказать больше, чем кому-то другому, и он не будет обрывать ее и говорить, что она ничего не понимает, не будет смеяться, не будет стыдить.
[indent] В другое время она бы присмотрелась к Иосифу, подумала о том, а что происходило с ним, какие тяготы пришлось или приходилось прямо в тот момент вынести ему. Сравнила бы – и подумала, что все ее волнения и тревоги не идут ни в какое сравнение. Иногда от таких мыслей становилось легче, но мысли все равно плохие, как будто она радуется, что кому-то хуже, чем ей. Она и сейчас бросила на него взгляд, но мысли не цеплялись ни за его слова, ни за язык его тела – все ее существо сейчас было направлено внутрь самого себя, лелеяло собственные обиды и собственную боль, и не было ничего хуже и страшнее этой боли.
[indent] – Мне кажется, что вот-вот что-то сломается, и… и все остановится. Ну как… – она покрутила в воздухе указательным пальцем левой руки. – Как балерина в шкатулке: что-то щелкает, и ни музыки, ни ее этих аккуратных кругов, – она усмехнулась. – Да, это я удачно вспомнила. Балет – еще одна область, в которой я не смогла ничего добиться.
[indent] Она очень часто закрывает глаза, когда чувствует, как подступают слезы – а у нее это случается часто. Разумеется, это только кажется, что так люди ничего не заметят – всегда все замечают, но хотя бы иллюзия скрытности у нее оставалась. По крайней мере, так можно задержать слезы, чтобы не сидеть мокрой и красноглазой.
[indent] Он сказал ей не то, что она ждала услышать, а она была ко многому готова. Она была готова к тому, что сказанное ей шокирует Иосифа, что он начнет выспрашивать, сочувственно качать головой – ну что там еще должны делать люди в таких случаях? Она не знает, она прежде так не поступала. Она всегда сдерживалась, потому что никто не должен знать, никто не должен видеть ее в таком состоянии. Потому что если родители узнают, что о происходящем в их доме узнал кто-то посторонний – будет еще хуже. Он очень прав в своих словах. Хотя порой ей кажется, что именно этого и хотят ее родители – причинить ей зло, как будто они мстят ей… за что? Что она успела натворить в своей жизни? Наверное, будь она талантливей, этого бы не произошло. Она – просто разочарование, в которое они вложили все, что у них было. И не получили ничего.
[indent] Когда он снова ответил, Рэйчел остановилась. Она ненадолго забыла, что не надо смотреть прямо на него, не надо показывать слезы, потому что от этого становится так стыдно… Она не смотрела ему в глаза – не решалась, и к тому же он все еще был лишь немногим больше, чем случайно встреченный незнакомец.
[indent] – Да бросьте, – бесцветным голосом произнесла она. – Мечтать, верить… Смелость… Это не смелость – у меня просто больше ничего нет. И не так-то это много. Будь я действительно смелой…
[indent] Она не закончила фразу, да это, пожалуй, и не требовалось. Лицо снова дрогнуло, Рэйчел обхватила себя руками за талию, чувствуя ноющую боль в правой руке, и только теперь вспомнила, что стоит тут, заплаканная, и он смотрит на нее, и она только что наговорила ему того, что не следует говорить малознакомым людям. Она мотнула головой и отвернулась, отошла на несколько шагов, отчаянно сжимая пальцы, как будто надеялась выдавить из себя всю боль и всю обиду.
[indent] Ей так хотелось сейчас хотя бы прикоснуться к нему, хотя бы ненадолго – к живому человеку, которому не все равно. Сжать его руку, почувствовать, что она не одна, что ее могут поддержать, хотя бы добрым словом. А больше всего хотелось, чтобы ее обняли, сжали посильнее, на несколько секунд закрыв от всего на свете. Чем от него пахнет? Какой на ощупь его пиджак? И как жаль, что они не могут прикоснуться к друг другу – даже если бы он хотел этого, а она сама этого действительно хочет. Нельзя. Это… почти табу. Нельзя. Нельзя проникать не то что в интимную – даже в личную зону человека, которого едва знаешь, к которому и прикасалась-то всего раз, когда вы пожали руки. Нельзя, даже если очень хочется. Это запретная территория. Неизвестно что он о ней подумает, попробуй она так сделать, неизвестно, на что это может показаться намеком, и в этом будет ее вина – а он, что, если это сделает он? Неизвестно, что подумает она сама, несмотря на то, что ей действительно нужно немного простого человеческого тепла. Потому что так не делают. Это запрещено, и по самым простым причинам. Потому что никогда не знаешь, что может быть в голове у другого человека, и надо быть осторожнее.
[indent] – Извините. Я не должна была. Незачем вываливать это на вас.
[indent] Она снова зажмурилась, делая все возможное, чтобы не всхлипнуть и не заскулить. Чтобы не слишком вздрагивать. Вдохнула. Выдохнула. Это не помогало, она продолжала плакать – по возможности беззвучно. И надеясь, что никто их не заметит, потому что хороша была картинка, ничего не скажешь. Она сделала глубокий вдох снова и суетливыми, нервными движениями провела пальцами под глазами, стирая слезы.
[indent] – Родители иногда заговаривают о втором ребенке, – произнесла она ломким голосом, к которому едва-едва возвращались прежние интонации и звучание. Старалась хоть немного уйти от разговоров о себе самой. – А я думаю: Бог не должен этого допустить. Достаточно и меня, а если еще и сестра… или брат, – она спрятала лицо в ладонях, – я, наверное, этого не вынесу. Такие люди не должны заводить детей. Но, думаю, это просто разговоры: все-таки уже поздновато. Хотя это мне тоже говорить не следовало.
[indent] Она снова вытерла слезы с лица – в основном левой рукой, хотя на самом деле можно было и не беречь правую так, как она берегла. Синяки от ремня – вот действительно проблема, и вот настоящая боль. Каждое движение отзывалось болью. Она бы уже убежала, сгорая от стыда, если бы не эта боль. Рэйчел с потерянным видом опустилась обратно на качели, приглаживая волосы и не зная, куда деться после всего сказанного.
[indent] – Простите, я наговорила всякого. Незачем вам это слушать. Мне жаль, правда, – она прикрыла лицо рукой, все еще левой.

Отредактировано Faith Seed (06-06-2018 01:47:57)

+1

17

«Что-то вот-вот сломается». Состояние, знакомое каждому, кто хотя бы раз нёс на своих плечах груз, который давит к земле так, что невозможно и шагу ступить. Состояние, которое вот-вот будто бы и вовсе пригвоздит к месту. Он хорошо знает это ощущение. Знает, как это бывает, когда нервы на пределе настолько, что кажется, будто бы любая мелочь может вызвать целый ураган эмоций, в котором пострадает не только он сам, но и все окружающие его люди. Знает, что бывает и так, когда человек просто молча ломается. Когда терпит до последнего, с силой сжав зубы. Когда человек пытается противостоять всем невзгодам. А потом будто ломаются все механизмы внутри, вылетают предохранители и всё. Человека невозможно узнать. Он не способен больше вынести ни дня. И всё, что остаётся - смотреть по сторонам в ожидании, что кто-то поймёт, кто-то догадается и постарается помочь. Да только вот все вокруг, как правило, заняты тем же - попыткой дотащить свой груз до пункта назначения так, чтобы не подкашивались ноги, а глаза не резало солёными слезами. Каждый, как правило, занят решением только своих собственных проблем. И людей глупо винить за это, пожалуй. Только вот Иосиф понимает. Знает точно, о чём говорит девочка. Знает, как она себя ощущает. И, в отличие от многих вокруг, действительно хочет хотя бы попытаться ей помочь.
Он думает о сравнении внутреннего ощущения с фигуркой балерины внутри музыкальной шкатулки, и от чего-то решает, что оно ему совсем не нравится. Есть что-то такое в этих музыкальных шкатулках. Что-то избитое. Совсем на Рэйчел не похожее. Но об этом он ей не говорит. Как не говорит и о том, что, возможно, для неё припасено что-то намного лучше балета. Что-то куда более великое. И не стоит пытаться стереть себе ноги в кровь только для того, чтобы угодить представлениям деспотичной матери о том, чем должна заниматься её дочь. Он ничего этого не говорит сейчас, потому что время ещё будет. Потом, когда вся атмосфера разговора будет немного легче, когда Рэйчел будет готова послушать что-то другое, отличное от того, что вбивали в голову родители.
- Порой самые красивые цветы распускаются позже других. В этом нет ничего страшного или плохого. - возможно, стоило бы подобрать другие слова, чтобы донести эту мысль, но он оставляет сомнения. - Порой наши сильные стороны совсем не такие, какими бы их хотели видеть окружающие. Но каждый прекрасен по-своему. Если тебе не нравится балет, то это не слишком печальное упущение, разве нет? - она прикрывает глаза, чтобы успокоиться, не дать ходу слезам, а он на несколько мгновений перестаёт дышать, наблюдая страдания ребёнка, который в этом возрасте должен бездумно жить день за днём, не обременённый никакими тяжёлыми мыслями. Что же Господь приготовил для малютки Рэйчел, если посылает ей так много испытаний? Иосифу любопытно. Впервые за долгое время действительно интересно.
- Я не встречал никого примерно твоего возраста, кто бы так здраво и вдумчиво рассуждал о своей жизни. В конце концов, что у нас действительно есть? - всё материальное, что возводится в абсолют  средствами массой информации, на самом деле не так и важно: несмотря на то, что каждая реклама побуждает людей покупать дома больше, телефоны дороже, машины и прочее, всё, что действительно важно - внутри каждого человека. Он это осознал давным-давно и почему-то очень хочет, чтобы и Рэйчел поняла. - Мечты - то, что ведёт нас вперёд. То, что заставляет сделать следующий шаг, даже если на самом деле тебе безумно страшно. И хочется спрятаться от всего мира, чтобы никто никогда не нашёл, не навредил. Не отобрал то малое, что у тебя осталось. Но мир не подозревает, что крошечная мечта может разгореться до колоссальных масштабов. - ему больно, действительно больно смотреть на девочку, предполагать, через какие кошмары и переживания ей приходится проходить прямо сейчас, просто чтобы поделиться с ним. Открыться ему.
Он практически физически ощущает, как сильно ей нужна поддержка. Он чувствует, что, возможно, ей было бы достаточно лёгкого, тёплого прикосновения. Объятие, чтобы Рэйчел осознала, что в этом мире всё равно найдутся люди, которым она не безразлична, найдутся люди, которые за неё переживают и которые заставят её забыть о том, что когда-то происходило в её жизни. Ведь жизнь имеет свойство меняться так стремительно, так быстро.
- Всё в порядке. Иногда нам всем нужно просто поговорить. - мягкая и понимающая улыбка снова появляется на лице, она граничит с неприкрытым беспокойством, потому что знает же, что одним разговором он ей не поможет, её проблемы не решатся, а состояние не улучшится. Он понимает, что нужно что-то большее. Он хотел бы её обнять, просто чтобы показать, что даже если ей сейчас кажется, что жизнь кончена, это далеко не так. Что жизнь продолжается, что она ещё обязательно удивит Рэйчел чем-то хорошим. Нужно просто подождать. - Не переживай об этом. - разумеется, он прекрасно знает, каким это объятие может показаться со стороны. Знает, что приди она в церковь, никаких проблем бы не было. Знает, что люди всегда видят совсем не то, что есть на самом деле. И если кто-то в этот момент выглядывает в окно своей квартиры, то у них уже могут быть проблемы в лице полных энтузиазма полицейских.
Он поднимается с качели и убирает руки в карманы. Смотрит на Рэйчел сверху вниз и поджимает губы. Его шокирует, действительно шокирует то, что он слышит дальше. Второй ребёнок? Серьёзно? В таких семьях не может быть, не должно быть детей, но кто он такой, чтобы осуждать планы Всевышнего?
Он провожает её взглядом, когда Рэйчел вновь устраивается на качелях, смотрит за тем, как она старается как можно меньше шевелить одной рукой, и хмурится. - Скажи мне, Рэйчел, что с твоей рукой?

+1

18

[indent] В другое время его слова показались бы ей очень лестными или, может, подозрительными. Он так рассыпается в комплиментах в попытке подбодрить ее, успев за совсем короткое время назвать ее и красивой, и умной, что становится понятно совсем другое: дело действительно дрянь, а она выглядит действительно ужасно, если он так начал с ней носиться. Только это сейчас не имеет никакого значения: она все равно не в силах остановиться. Она даже не может выдавить из себя сейчас, что дело не в балете – дело в том, что она ни на что не способна, и никогда не была способна по-настоящему. Сейчас она может только поднимать голову еще выше, беспомощно, панически, потерянно смотреть по сторонам, ни на чем не задерживая взгляд, просто потому что не может остановить взгляд, потому что ей кажется, что она попала в водоворот, и он затягивает ее все глубже и глубже, вертит и утягивает на самое дно, и некому, совсем некому вытащить ее чтобы хотя бы дать глотнуть воздуха. Она почти запрокинула голову. Было тяжело дышать. Несколько долгих секунд застрявший в горле ком не желал проскальзывать, заставляя ее задыхаться.
[indent] Было кое-что, что Рэйчел в своем возрасте уже успела понять: ничего не будет хорошо. Может быть короткая передышка, может случиться что-то хорошее, но «все хорошо», как в сказках, никогда не произойдет.
[indent] – Вы обо мне лучшего мнения, чем есть на самом деле, – выдавила Рэйчел, растягивая губы в фальшивой улыбке.
[indent] Она слышит, как он поднимается у нее за спиной, сквозь собственные тихие, сдавленные всхлипывания слышит его шаги – ее слух болезненно обострен, как и всегда, когда она чувствует себя особенно уязвимой, потому что в такие моменты обычно приходится опасаться тех, кто находится рядом. Она не знает, стоит ли опасаться этого человека. Он не трогал ее и пальцем, но он и не мог этого сделать. Он все еще слушал ее и не сыпал фальшивой жалостью, к которой прибегают лишь потому что так якобы правильно, потому что все хотят казаться хорошими. Он не нашел повод уйти и оставить ее одну, а ведь на его месте любой нормальный человек давно сбежал бы, потому что нормальному человеку чужие проблемы совсем ни к чему. Она не знает, прикоснется ли он к ней, когда приблизится, но на всякий случай сжимается, когда шаги останавливаются совсем близко, и она почти чувствует его, хотя и не видит.
[indent] – Хотя не знаю, – ей не стоило этого говорить, и Рэйчел сама не знала, зачем продолжала. – Я-то – разочарование, а должен быть хоть один ребенок, который оправдает их ожидания. Может, они думают об усыновлении. Понятия не имею. Это все равно не должно случиться.
[indent] И кто станет им возражать? Кто будет против, когда состоятельная и уважаемая белая семья решить дать кров и любовь одному из множества несчастных детей, оставшихся без родителей? Они будут разборчивыми. Они заведут разговоры о наследственности и на эту наследственность рано или поздно окажутся списанными все ошибки, все проступки, все проблемы – все то, что они окажутся не способны воспитать в новом ребенке, будет последствием не того, что они отвратительные родители, а «дурной крови». Рэйчел прекрасно знала своих родителей. Знала, какую чушь они иногда несут. Она никому не желала жить со своей семьей. Она не хотела вздрагивать оттого что их дом теперь оглашает чужой крик, и она прирастает к полу, не в силах прекратить издевательства над кем-то еще. Крик маленького, слабого ребенка, рядом с которым она сама будет казаться себе сильной и взрослой. По крайней мере, более привычной к боли и несправедливости. Сев на качели, она с отчаянием посмотрела на Иосифа. Только она, а теперь еще и он, знали, каким адом была жизнь в семье Джессопов. Хорошо что она не называла ему своей фамилии. Хорошо… иначе он мог бы попытаться помочь ей, обратиться куда-нибудь – он бы думал, что так будет лучше, но она знает, что он сделает еще хуже. Она вытерпит это, как-нибудь справится, осталось совсем немного. А потом она сбежит. Отчаяние сменяется мрачной обреченностью. Рэйчел зажмурилась, досадуя на саму себя: теперь, когда горе схлынуло, ей уже не хотелось позориться еще больше и приковывать внимание Иосифа к ее слабости и боли. Ей было стыдно за это. Она покачала головой.
[indent] – Ничего страшного. Просто чуть не вырвала вчера ее из плеча. То есть… – она вздохнула и подняла руку, сжимая и разжимая пальцы, через ноющую боль заставляя мышцы работать. Она ведь прекрасно знает, что чем больше себя жалеешь и бережешь, тем дольше будет болеть. Такие мелочи надо трудить. – Мне ее чуть не вырвали. Мышцы болят. Ну и… – она опустила голову и огляделась по сторонам, закончив совсем тихо: – синяк. Но это мелочи, не так страшно. Я… я больше берегу ее, хотя лучше бы разминала.
[indent] Чувствуя себя неловко, она все-таки расстегнула пуговицу манжеты и подняла рукав, показывая синяк. Не потому что ей хотелось, чтобы он поохал и поцокал языком, а чтобы показать, что ничего страшнее с ней и правда не случилось, и о ее руки никто не тушил сигареты или не пытался отбить их ремнем. Рэйчел снова опасливо оглянулась по сторонам, спеша закрыть синяк рукавом, чтобы больше никто и ничего не узнал. А никто и не узнает: никто не смотрит на нее, как смотрит Иосиф. Люди ничего не заметят, потому что они и не хотят замечать. Просто незачем лезть им на глаза.
[indent] – Вы пришли сюда сегодня, – она, наконец, вспомнила то, о чем следовало заговорить с самого начала. Коротко посмотрела ему в глаза, прежде чем снова отвести взгляд. – Почему?
[indent] «Я бы хотела встретиться еще раз. С вами так легко разговаривать».
[indent] Это глупо, у нее нет никаких оснований ему доверять, но она и не хотела бы встречаться с ним в каком-нибудь укромном месте – просто хотела бы однажды увидеть его снова, может, на этот раз пройтись по улице, поговорить о чем-нибудь… отвлеченном, не касающемся ее и ее бед, потому что от собственных бед ее и так тошнит. Ей хочется, чтобы это чудо снова повторилось.

Отредактировано Faith Seed (06-06-2018 01:45:11)

+1

19

Каким нужно быть человеком, чтобы причинять боль другому? Насколько глубоко несчастным нужно быть? Как сильно необходимо не верить в то, что у каждого действия или бездействия есть свои последствия? Он решительно не понимает, хоть и наблюдал ровно такое же поведение родителей в своём собственном доме. Неужели люди действительно полагают, что за всю эту жестокость не придётся расплачиваться? Они думают, что могут вытворять всё, что душе угодно, ведь это их дети, они принадлежат им. Но что будет, если Иосиф покажет им, насколько сильно они заблуждаются? Если он встанет на защиту маленькой и хрупкой Рэйчел? Сделает то, что никто до него даже не попытался сделать.
Удивительно, насколько слепы бывают люди, если хотят игнорировать чужие беды и печали. Насколько равнодушным может быть тот, кто создан по образу и подобию Создателя. Насколько безразличным к чужим переживаниям. Ведь если он, Иосиф, смог увидеть, что девочку что-то сильно беспокоит, почему не смогли те, кто проводит с ней в два раза больше времени? Почему преподаватели в школе ничего не могут поделать с таким самоуправством со стороны родителей?
Необходимо успокоиться, найти в себе силы, чтобы простить, ведь этому он сам учит. Нужно простить того, кто к тебе жесток. Ибо прощение - величайшее из сил, которые вообще даны человеку. Найти в себе силы - самое сложное, что только можно вообразить. И он сейчас должен последовать своему собственному совету. Просто найти силы, чтобы бороться с подобной несправедливостью, спасти ту, кто нуждается во спасении, привести к свету.
Иосиф делает глубокий вдох и не отводит внимательного, изучающего взгляда от Рэйчел.
- Как правило, люди бывают намного лучше слухов, которые о них распространяют. Или куда лучше, чем сами о себе думают. - анализ самого себя дело, безусловно, благородное и полезное, если, разумеется, не перегибать палку, не сдаваться под чужим давлением, приходя к мысли, что даже дышать выходит не так правильно как у всех остальных. Подобные мысли не несут ничего кроме саморазрушения. Они медленно топят, утягивают в самое настоящее болото, и понимание, что всё можно изменить, приходит слишком поздно. В момент, когда человек уже увяз так, что любое движение, любая попытка выбраться только сильнее утягивает его на дно. Иосиф не имеет никакого права бросать девочку в таком состоянии. Он должен найти способ ей помочь.
- Учитывая то, что ты рассказываешь, я не думаю, что новый ребёнок угодит твоим родителям больше. - как показывает практика, таким людям всегда мало, им ничего не нравится, им всё не так, и как бы их родная плоть и кровь ни старалась, всё всегда будет плохо. Они недовольны всем вокруг, но при этом не желают и пальцем пошевелить, чтобы что-то исправить. Они сваливают все свои ошибки и неоправдавшиеся ожидания на плечи своих детей. Они находят беззащитное существо, которое можно поколачивать время от времени, зная, что никаких последствий не будет. Только в этот раз всё будет совершенно иначе.
Он понимает, что Рэйчел сильно беспокоится о судьбе ребёнка, которого могут принести в эту семью. Он понимает её желание избежать этого всеми способами. Он понимает, потому что сам в своё время пытался оградить младшего брата от всех ужасов, что не стеснялся вытворять отец. Иосиф до сих пор думает, что не слишком удачно справился с этой задачей. Может быть, ещё и поэтому ему так хочется помочь Рэйчел? Он видит в ней младшего ребёнка, которому должен попытаться помочь. Благо, теперь у него гораздо больше опыта, гораздо больше понимания и умения общаться с людьми. Он больше не запуганный отцовским гневом маленький мальчик. И Рэйчел тоже заслуживает избавления от этого страха.
Рэйчел заслуживает избавления от всего этого ужаса больше чем кто-либо ещё. В этом Иосиф нисколько не сомневается.
- С твоей рукой так сделали дома? - пожалуй, следовало бы действовать куда более деликатно, но в нём кипит негодование, он хочет покончить со всей несправедливостью прямо сейчас, этого хочет Голос, ведь в этом и заключается его миссия. Он должен помочь каждой страждущей душе, провести по пути очищения к совершенно новой жизни. Он должен помочь, потому как смотреть на страдающее от чужой жестокости дитя попросту невыносимо. Невыносимо наблюдать подобную несправедливость и знать, что у девочки нет никакой возможности обрести покой, найти человека, который смог бы ей помочь. Он думает, что всё действительно складывается неслучайно в жизни, и он должен был быть здесь несколько дней назад. Как должен быть здесь и в этот вечер, потому что иначе и быть не может. Всё уже давно предначертано. Всё предписано. И теперь он должен сделать свой собственный шаг вперёд.
- Почему я здесь? - брови приподнимаются в удивлении, он молчит всего несколько долгих секунд, продумывая то, что должен сказать. А сказать он хочет очень многое, но не может, ведь знает, что не каждое доброе слово может быть воспринято как таковое. Знает, что мир сейчас достаточно жесток, и девочка может опасаться, что к ней добры из каких-либо злых умыслов. - Я не мог не прийти. - это чистая правда - может быть, будь на месте Рэйчел кто-то другой, он не чувствовал бы этой необходимости быть здесь и сейчас, пытаться дать ей ту поддержку, в которой она так нуждается. - Я чувствовал, что что-то не так. И волновался. - он хочет говорить с ней, хочет, чтобы она постепенно перестала его бояться, чтобы доверила все секреты, что хранятся в её голове уже много лет. Он хочет, чтобы она рассказывала ему абсолютно всё, даже то, о чём и не думала, что может рассказать. Хочет, чтобы она делилась всеми своими мыслями. Ведь он ей друг. Он ей спаситель.

+1

20

[indent] Почему он все еще здесь? Почему он вообще пришел сюда? Эти два вопроса с каждым минутой занимают ее все сильнее – стали занимать, как только она начала хоть немного отошла от собственных переживаний и стала способной думать не только о себе. Он ведь и правда здесь, хотя должен был забыть о ней. Слушает ее, хотя зачем бы ему было это нужно? Она достаточно хорошо успела увидеть взрослый мир со стороны, пообвыкнуть в нем, узнать его – правда, не как равная, а как незначительная часть этого мира, на которую никто не обращает внимания – чтобы понимать, что он ведет себя совсем не как обычный взрослый. С одной стороны, это подозрительно, потому что в этом мире – тысячи опасностей, а она – всего лишь семнадцатилетняя девчонка, и она прекрасно это понимает. Она не предел мечтаний некоторых взрослых, которых они с Иосифом обсуждали в прошлый раз, но на таких юных, как она, тоже находятся свои любители. Если он спросит, девственница ли она – он совершенно точно по молодым, свежим девочкам. С другой стороны, она устала бояться опасностей. Она семнадцатилетняя девчонка, которой очень хочется, чтобы хоть раз с ней случилось что-нибудь хорошее. Ведь она в своей жизни, кажется, не успела сделать ничего ужасного, чтобы Бог наказывал ее – за что она расплачивается? И как долго ей еще платить за проступки, которых она не совершала?
[indent] – Мне кажется, – Рэйчел вздохнула, – что им никто не угодит. Я не знаю, кем надо быть, чтобы быть достаточно хорошим для них. Чтобы они хоть раз гордились.
[indent] Если уж начала говорить – говори до конца. Говори все, что когда-либо думала о них, все, к чему пришла после долгих раздумий о том, почему она не устраивает собственных родителей, и чем она их подвела. В конечном счете, если попытаться посмотреть объективно… Трейси была права: просто ее родители были из тех людей, которые никем и никогда не бывают довольны. Давно пора было это признать. Она никогда не сможет заставить их гордиться ей, даже если из кожи вон будет лезть. Они просто…
[indent] Они просто не любят ее, вот и все.
[indent] Или любят, но как-то совсем не так, как родители должны любить детей.
[indent] Сидя на качелях и даже слегка, так, что они только дрогнули, оттолкнувшись ногами, Рэйчел криво усмехнулась. Голос прозвучал надтреснуто – и чуть более резко, чем она хотела ответить.
[indent] – Вы же сами уже все поняли – зачем спрашивать?
[indent] Ей не хотелось произносить этих слов. Ей хотелось говорить что угодно, но избежать этих слов: «Меня бьют дома». Это звучит так отвратительно, что даже в собственных мыслях она едва может вынести это. И даже человеку, который неизвестно почему решил ее выслушать, она этого не скажет. Это было гадко и стыдно – и она сама не могла понять, почему, ведь не ее вина в том, что пальцы отца оставили синяк на ее руке, или что правое бедро все было в синяках от ремня, да и левому досталось. Она сама не помнила, как вертелась, пытаясь закрыться от ударов ремня – но, видимо, и правда вертелась. Рэйчел чуть поерзала и осторожно выпрямила ноги.
[indent] Она смотрит на него снизу вверх, и сейчас ей, по правде говоря, не до переживаний и высчитывания расстояния, которое их разделяет. Брови Рэйчел приподнимаются – недоверчиво, да ведь он, наверное, и не ждал, что она так сразу начнет ему доверять? Слегка скептично. Она-то знает: он как раз прекрасно мог не прийти, и ему это стоило бы меньших усилий, чем идти сюда, тратить свое время, чтобы появиться там, куда она могла бы больше и не завернуть. Она не знает, как должна реагировать на подобное признание – он волновался. С чего бы это? До этого дня он знал ее… ну сколько? полчаса? час? И теперь – чуть больше. Взгляд все еще был недоверчивым, но теперь Рэйчел словно пыталась разглядеть в нем что-то – может, причину по которой он вдруг волновался из-за совершенно чужой и незнакомой ему девчонки. Молчание затягивалось, да и она смотрела на него слишком долго – и Рэйчел, тряхнув волосами, опустила голову, рассматривая свои ладони, наконец, застегнула пуговицу манжеты. Она хотела сказать ему, что тоже пришла сюда в надежде снова его увидеть – но это прозвучит дико и ненормально, и он бог весть что может подумать. Она не решилась. Только разлепила на несколько секунд губы, но так и не произнесла этих слов. Сцепила пальцы в замок. Выдавила из себя смешок.
[indent] – Вот так задашь вопрос – и потом не знаешь, что сказать, когда слышишь ответ.
[indent] Было странно слышать о том, как кто-то о ней волновался. Странно и неловко. Рэйчел только надеялась, что она не покраснела. Очень хотелось ощупать щеки и лоб, чтобы проверить, не горят ли они. Она осторожно вытерла слезы под глазами.
[indent] – Уже второй раз мы с вами встречаемся – и снова я выгляжу как… Я не все время такая, – она вытащила телефон, чтобы видеть хоть мутное, но все-таки отражение. Глубоко вдохнула и выдохнула. – И не все время расклеиваюсь. А вы, – она опустила телефон и внимательно посмотрела на Иосифа, – забудьте, что я вам тут наговорила. Или не забудьте, но не… не лезьте в это. Вы, наверное, хороший человек, но сделаете только хуже. Серьезно. Не надо. Не убьют же меня. А остальное можно пережить. Это был бы слишком большой скандал – мой труп, – она нервно хихикнула. – Да и недолго осталось. Я жила с ними семнадцать лет – и еще год уж как-нибудь переживу.
[indent] Что сделать, что сказать, чтобы встретить его еще раз? Не может же она просто предложить ему просто так встретиться еще через пару деньков или через недельку. Должен быть какой-то предлог, хоть что-то, за что можно зацепиться.

Отредактировано Faith Seed (15-06-2018 01:42:19)

+1

21

Сколько человек не появилось бы сегодня здесь, не желая убедиться, что с девочкой всё в порядке? Сколько бы из них вернулось домой как ни в чём не бывало, а уже на утро и вовсе забыло о произошедшем? Ведь какое кому дело до того, что переживает один никому неизвестный ребёнок? Кому какое дело до того, что происходит с кем-то ещё? Иосиф думает, что большинство людей так и живут всю свою жизнь, игнорируя всех вокруг себя. Наверное, именно поэтому он здесь сегодня. Доказать самому себе и другим, что существует ещё что-то духовное, высшее, что некоторые люди ещё склонны сочувствовать и помогать.
В какой-то степени он рад, что Рэйчел понемногу раскрывается, ведь понимает, насколько тяжело держать в себе все переживания. Он может представить, как тяжело даются девочке все эти откровения, поэтому слушает со всей внимательностью, хмурится только едва-едва, когда замечает, сколько сил она бросает на то, чтобы элементарно не расплакаться окончательно. Разве должно девичье сердце проходить через такое количество страданий?
- Когда человеку больно внутри, он вымещает всё на других, на тех, кто ближе остальных, на тех, кто не сможет уйти. - он не оправдывает то, как поступают родители девочки, как не оправдывает и своих собственных, но с годами пришло понимание, что счастливый человек, внутри которого царит гармония, не станет причинять боль другим, не станет превращать жизнь своего ребёнка в сущий кошмар. Он в это верит. Как верит и в то, что всем воздаётся по их деяниям. Верит, что от пристального взгляда Всевышнего не скроется ни одно преступление.
Он не советует не принимать чужую жестокость близко к сердцу, потому что знает, что это невозможно. Сколько бы терпения ни было, истинная несправедливость всегда причиняет боль и страдания. Более того, он уверен, что с родителями Рэйчел такая тактика не сработает.
- Прости меня. - просит совершенно искренне, потому что весь этот разговор больше напоминает какое-то полное мазохизма вскрытие старых ран совсем уже не острым, ржавым ножом -  того и гляди, занесёшь заразу. Родители не должны так поступать со своими собственными детьми, но почему-то упрямо продолжают губить чужие жизни, превращая детей в своих личных рабов, подчиняя себе чужую волю. - Мне жаль, что мой вопрос причинил тебе боль. - он бы хотел ошибиться, наверное, поэтому и задал вопрос, ожидал, что девочка ответит иначе, скажет, что просто упала, играя с подругами в теннис или что-то вроде того. Надеялся, что не станет свидетелем тому, как с каждой минутой всё сложнее девочке сдерживать слёзы, как тонкими и цветастыми стекляшками разлетается хрупкое сердце, до которого совсем никому не было дела. Иосиф думает о том, что мир позволяет подобному происходить, настойчиво игнорируя все безмолвные мольбы о помощи. И, видит Бог, он не оставит всё так, попытается найти решение. В конце концов, на настоящий момент у Рэйчел больше никого и нет. Никто кроме него не знает о том, что происходит за плотными стенами её отчего дома.
Он слышит вздох, какой обычно случается, когда люди отчаянно хотят что-то сказать, донести до собеседника, но по какой-то причине не отваживаются это сделать, мучительно глотают слова подобно огромным горьким пилюлям. Ему хочется протянуть ей платок, чтобы вытереть слёзы, но его, как назло, не оказывается в кармане. Поэтому Иосиф компенсирует неловкое движение рук, скрепляя пальцы в замок. Вздыхает тяжело. Кажется, в его собственном горле застряла таблетка, которую невозможно проглотить.
- Я вижу это в тебе, Рэйчел. - улыбается мягко, пытаясь дать ей почувствовать, что никто не станет осуждать её за слёзы, за то, что она просто устала от всего, что валится на её хрупкие плечи. Никто здесь не станет её ругать, не станет обижать и делать больно. Это понимание не придёт сразу, но он верит, что при должной работе они всего смогут достичь.
- Вижу, что за слезами и усталостью живёт девочка, которая не боится мечтать. Они не сломали тебя, Рэйчел, и не сломают. У них не получится. - он чувствует её внутреннюю силу, видит, что за пеленой из горьких слёз прячется взгляд человека, который готов вырваться, только бы выдался шанс, человека, который не боится мечтать о том, что жизнь ещё может измениться, о том, что всё обязательно станет иначе, а она не проведёт всю свою жизнь в рабстве у собственных родителей. - Позволь мне хотя бы попытаться помочь тебе.

+1

22

[indent] Сколь бы воспитанным ребенком она ни была, дети вырастают, а если они и так не были идеальными (а она не была – она никогда не была идеальной, уж это Рэйчел затвердила хорошо), то, вырастая, они становятся еще хуже. Поэтому она фыркает в ответ, совершенно не принимая его слова. Когда-то, годы назад, она думала, что родители всегда говорят правду – прежде она еще думала, что все взрослые говорят правду, но с этой иллюзией она распрощалась гораздо раньше, чем с первой. Или даже не правду, а… то, что они говорят, единственно верно. Взрослые, и в особенности родители, не ошибаются. Но она видела достаточно подтверждений того, что и ее родители в частности, и взрослые в общем нередко ошибаются и попросту бывают не очень умными. Так что Иосиф, даже если он был – или, по крайней мере, казался – мудрее всех прочих людей, которых она встречала, точно так же мог ошибаться. И сейчас он ошибался. Иногда люди просто бывают отвратительными. Иногда люди просто поступают плохо. Иногда люди просто… такие, как ее родители. Что такого могло болеть у ее родителей, что они отыгрываются на ней? Если ее отец – тиран, надзиратель, мучитель, то ее мать ведет себя как… как черный в свободном штате, сдающий беглого черного раба, хотя они вроде бы одного цвета кожи и могли объединиться перед лицом общего врага. Это не самый удачный пример, но ничего лучшего ей в голову не приходило. Бывший свой – он еще хуже изначального врага. Мать не стала еще хуже отца, просто потому что надо было постараться превзойти его.
[indent] Она досадливо мотнула головой – не потому что не хотела его прощать, а просто потому что не хотела и дальше продолжать обсуждать все это. Это было противно, как будто ее саму замарало то, что она позволяет делать с собой.
[indent] – Забудьте. Просто забудьте.
[indent] Она и правда наговорила слишком много, и как бы теперь разобраться со всем, что она наговорила? Потому что такой, как Иосиф, человек, что-то знающий о ней и ее семье – это опасность, она не знает, что он может выкинуть, и как это потом отразится на ней, а ей и без того тяжело.
[indent] Он говорит очень возвышенно, даже немного высокопарно, и ей кажется, что эти слова не подходят ситуации – они не подходят всей ее никчемной жизни, ее жизнь просто не может описываться подобными словами, они неуместны здесь. Рэйчел убрала волосы за уши и тут же снова высвободила их, подумав, что так волосы лучше закрывают ее лицо, а никому не нужно, чтобы кто-то заметил, как она сидит тут и рыдает, а рядом стоит такой человек, как Иосиф. Она знает, как люди смотрят на таких, как он. Люди даже могут подойти из беспокойства о ней, но только сделают хуже. Кажется, всегда и все становится только хуже, и она уже устала ждать и надеяться, что когда-нибудь хоть что-то станет лучше.
[indent] – Вы как будто о ком-то другом говорите, серьезно, – выдохнула она, поднимая брови и не без подозрительности разглядывая Иосифа и избегая встретиться с ним взглядом. – Это еще как? – она не могла скрыть ни подозрительности, ни скептицизма в голосе: каким бы добрым и понимающим ни выглядел Иосиф, она все еще не могла ему доверять, и такие предложения – их не делают едва знакомые люди.
[indent] Не то чтобы для помощи требуется непременно знать человека как облупленного… Или все-таки требуется? Рэйчел снова опустила взгляд, потерявшись от таких предложений. И вообще после таких вот реплик в кино главные герои обязательно попадают в какую-нибудь передрягу, из которой не могут выбраться до самого конца фильма. Кто-нибудь хочет кому-нибудь помочь. Вообще когда кто-то кому-то хочет помочь, когда его даже не просят, это нередко заканчивается плохо. Обычно жизнь очень далека от кино, но она почему-то не сомневалась: именно в этом случае ее жизнь будет именно такой. Она не заслужила чего-то хорошего.
[indent] – Вы очень мне поможете, если действительно не станете осложнять мне жизнь попытками привлечь к этому чье-нибудь внимание, – посмотрев на него исподлобья, то и дело покусывая нижнюю губу и разве что не насупившись, проговорила Рэйчел.

+1

23

А ты уйди, тебе нельзя тут быть,
Живой душе, средь мёртвых!
Но я не отошёл….
Данте, Ад, песнь III


Невероятно сложно подобрать ключик к тем, кто ещё сам не осознал, насколько действительно они нуждаются в чужой поддержке, в чужом крепком плече и ободрительном слове. Невероятно сложно подобрать ключик к Рейчел, что будто бы всё больше и больше прячется от него в свою скорлупу, прячется от мира, и, видит Бог, дай ей только волю – она обязательно проигнорирует весь окружающий её мир, только чтобы хоть на мгновение обрести некоторое подобие на спокойствие.
Может быть, будь у неё действительно какой-то выбор, она бы и вовсе сбежала куда-нибудь далеко. Куда-нибудь подальше от родителей, учителей и всех, кто якобы знает, как ей лучше жить. Именно поэтому Иосиф попросту не может допустить, чтобы нечто подобное случилось. Не может оставить потерянную девочку бродить в темноте, когда рядом есть он. Когда именно он может отвести её к свету. И пусть она ещё сейчас не знает, насколько нуждается в его руководстве, она поймёт многим позже. Она будет благодарна. И, самое важное, она будет спасена. От чужого гнева, зависти, агрессии.
Этот путь будет долог и тернист, но всё получится. Нужно только быть ещё немного осторожнее. Не навредить. Не напугать. Он ни за что не причин ей вреда. Если, конечно, она сама не станет тому причиной. Он хорошо по себе знает, насколько хорошим проводником на пути к истине становится душевная и физическая боль. Он не хочет, чтобы кто-то из его детей проходил через подобные муки, но порой просто не в силах что-либо сделать с необходимостью.
Но случается и так, что единственная необходимость – сделать шаг назад. Несколько шагов, если понадобится. Чтобы только девочка почувствовала себя лучше. Не хочет говорить сейчас – пускай. Время у него есть. Спешка всегда была одним из главных и хитроумных врагом на пути к цели.
- Прости, мне не следовало наседать на тебя с нравоучениями и лекциями. – на губах сама собой появляется мягкая улыбка, немного виноватая – будто бы и не хотел, действительно не хотел причинять дискомфорт и лезть в чужое дело больше, чем ему это было позволено. Он и так достаточно услышал. Достаточно узнал. Достаточно было одного мгновения, когда девочка не сдержалась, когда мысли и переживания хлынули потоком, слишком долго утаиваемые, спрятанные ото всех.
- Я легко увлекаюсь и не замечаю, когда людям уже не слишком хочется слушать. – пожимает плечами легко, явно давая понять, чтобы девочка и не думала об этом беспокоиться, ведь с людьми легко увлекающимися такое случается. Ничего нового.
Она простой ребёнок, которому никогда не верили. Её никогда не слушали. Он никому ничего не скажет, не привлечёт внимание общественности и уж точно не собирается идти в её школу, чтобы учителя обратили внимание на очевидно неблагополучную семью. Это могло бы её спасти. Но это же могло её и погубить. А он очень не хочет, чтобы так случилось.
И на данном этапе он не слишком много может предложить.
- Я могу делать то, что лучше всего получается у таких как я. – видит чужой внимательный взгляд, в нерешительности закусанные губы. Он представляет, что происходит в её голове, поэтому старается действовать в сто раз осторожнее. – Я могу слушать. Иногда это всё, что действительно нужно. Быть услышанным. – самое время уйти, закончить этот разговор хотя бы на сегодня. Подождать. Быть может, завтра она всё же заглянет в церковь. Быть может, она выберет его для того, чтобы поведать обо всём пережитом. Всё сейчас зависит от Рейчел. – Ты можешь найти меня всё там же, в церкви. Если захочешь, чтобы я выслушал. Но не настаиваю.

+1


Вы здесь » Crossover Apocalypse » Я тебя ни на кого не выменял » it was losing me


Рейтинг форумов | Создать форум бесплатно © 2007–2017 «QuadroSystems» LLC