Однажды по инициативе Минервы МакГонагалл проводили опрос, каким образом отметить следующий день рождения директора. Требований к предложениям было всего два – мероприятие должно доставить как можно больше радости ученикам (ох, уж этот пресловутый альтруизм Дамблдора!) и не требовать значительных финансовых расходов. Читать дальше.
Вверх страницы
Вниз страницы

Crossover Apocalypse

Информация о пользователе

Привет, Гость! Войдите или зарегистрируйтесь.


Вы здесь » Crossover Apocalypse » Конец пути - начало нового » The Highest Cost


The Highest Cost

Сообщений 1 страница 19 из 19

1

—  The Highest Cost —
John Seed, Faith Seed
[Far Cry 5]

http://s9.uploads.ru/mFDIl.jpg

+1

2

[indent] Это не было любовью. Это было очень красивой иллюзией, которая вскоре превратилась в ночной кошмар, растянувшийся на долгие годы, и она почти не просыпалась, не открывала глаза, полностью отдавшись этому кошмару. Она сама умела создавать такие иллюзии. Он научил ее.
[indent] Она никогда не была бойцом. Лучше всего у нее всегда получалось бежать. Она бежала от своих родителей, бежала от ответственности, бежала от взрослой жизни, бежала от реального мира, бежала от правды… Когда бежать стало некуда, она сбежала в себя, скрылась в самом последнем пристанище, отыскав такой уголок своей души, куда никто не был в силах проникнуть – даже Отец, хотя это и казалось чем-то невероятным. А когда и это укрытие было почти уничтожено, было готово окончательно раздавить ее… все кончилось. Тошнотворная опасность смерти, ее близость, ее холод вскрыл плотную скорлупу, которая была то ли защитой, то ли тюрьмой, и «правда строгая внезапно обнажилась» так ярко, как никогда не обнажалась прежде. Ей надо спасаться, потому что никто больше ее не спасет, и если она ждала возможности сбежать, то сейчас был самый подходящий момент. Сейчас, в охваченных лихорадкой Сопротивления землях ее «семьи» всем будет не до нее, не до девочки, которая даже не была единственной в своем роде, в отличие от ее братьев. Если Иосиф прав, и бог хранит его, то ему всего лишь придется найти новую Веру.
[indent] Потом она узнает, что его схватили и, подобно Христу, решили отдать под суд, и она не знала, что ей делать: смеяться или плакать. Она знала, что могла бы сделать – пойти и рассказать обо всем, что он делал, что он сделал с ней и что заставлял ее делать, и, может, ее слова имели бы достаточный вес, чтобы никто и никогда не вытащил его из тюрьмы. Но она не могла. Никогда не сможет, это невозможно, он найдет ее и сделает с ней что-то, что будет хуже всех его наказаний. Если только он узнает, что она жива, он никогда не оставит ее в покое, он дотянется до нее даже из-за самых крепких и толстых стен и заставит ее молить о смерти. Но, кажется, в его планы не входит ее смерть, потому что это будет слишком просто. Нет, нельзя, это просто невозможно. Никогда.
[indent] Реальный мир оказался… точно таким же, каким она когда-то его оставила. Неприглядным. Негостеприимным. Холодным. Но в нем все еще было очень много хорошего, того, что Отец, при всем его уме, не хотел видеть. Даже солнце светило иначе. Вера чувствовала себя такой беззащитной, какой уже давно не была. У нее за плечами не было никакого опыта самостоятельной жизни в этом мире, и она ничего о нем не знала – сперва за нее решали родители, а затем стали решать старшие братья, которые действительно хлебнули в нем горя и действительно знали, как  нем жить, что бы Вера ни думала о них. У нее за спиной не было ничего, кроме школы. Что она умела? Она не хотела больше никогда прикасаться к наркотикам, и к тому же для этого наверняка столько всего нужно! У нее же не было ничего. У нее остался только ее голос и ее слух, ее пальцы. Она однажды упала так низко и больно, что просто не могла позволить себе нового падения.
[indent] И, в конце концов, официантки никуда не пропадали и были до сих пор нужны – днем, а вечером можно сделать что-нибудь для себя.
[indent] Скоро она поняла: завсегдатаи дайв-баров не против посмотреть на симпатичную мордашку, если эта мордашка способна исторгнуть из себя несколько приличных звуков. Она приходила, сбрасывала обувь, доставала новенькую гитару и уходила в собственный мир, в котором тоже было место ее переживаниям и страхам, но там они не могли ранить ее по-настоящему. Это было ей нужно. Она также поняла и другое: на самом деле они почти ее не слушают – главное, чтобы не фальшивила и не мешала разговаривать. В таких местах люди собираются отнюдь не для того, чтобы послушать музыку, и часть ее была рада этому: страшнее всего было привлечь к себе внимание. И было еще кое-что: существовали люди, которые ничего не имели и ничего не умели, кроме как махать кулаками, но были рады нажиться на других. И очень скоро эти люди добрались до нее, почему-то думая, что она зарабатывает что-то серьезное во время своих выступлений. Она сама не поняла, как позволила втянуть себя в этот разговор, сама не поняла, с чего бы вдруг осталась им «должна» за каждое ее выступление, да еще и в баре, куда их перестали пускать. У нее язык был подвешен лучше, чем у них, это совершенно ясно, потому что это всего лишь двое тупиц, которым ума может хватить разве что на вымогательства или в лучшем случае покупку алкоголя несовершеннолетним на заправках. Но язык не поможет против двух пар кулаков (что она поняла очень быстро – с первой пощечины), а они родились в этом мире, были им вылеплены и обожжены, в то время как она… С какой досадой Вера подумала о том, что еще совсем недавно они не посмели бы смотреть на нее так, еще недавно они бы лизали ей руки и рвали друг другу глотки за право называться ее лучшими друзьями! Нет, хватит. Больше не будет ни ее братьев, ни Блаженства, и, право слово, не о чем жалеть. Она наконец-то получила свободу и право распоряжаться собственной жизнью, а эти двое – никто в сравнении с Отцом, который делал с ней такое, от чего у этих двоих волосы зашевелились бы на затылке. Что они могут ей сделать такого, что с ней еще не делали, что могут отнять, если у нее уже отняли все?
[indent] На словах быть смелой проще, чем на деле, но, кажется, эти слова помогали примириться со своей участью, не искать конфликтов, а искать выход. Она никогда не обратится в полицию, это само собой разумеется. В полиции сразу поймут, кто она, схватят ее и не станут слушать. Значит, должно быть что-то еще. Но что? А пока ноги сами прирастали к земле, когда ее окликали, и хотелось сжаться, стать маленькой и незаметной и только ждать, когда все это закончится. Неумение сопротивляться было впечатано в нее, вшито под кожу, въелось в ее плоть едкой щелочью, и эти следы прикосновения чужой, злой воли было не смыть и не стереть.
[indent] Она не нашла выхода – вместо нее стал действовать сердобольный владелец бара, думавший, что помогает ей. Она сбежала раньше положенного времени, чтобы не встречаться с полицейскими, сказала, что нездорова и не появлялась, пока не подумала, что, может, в полиции махнут на нее рукой. Наверное, наивно было так думать. Что же, хорошо хоть он не знал, где ее искать. Наверное, ей надо бежать еще дальше и как можно быстрее. Но не могла же она хотя бы не попрощаться?
[indent] Тогда-то они ее и поймали – вырвали из рук тяжелый кофр с гитарой, купленной на первые заработанные деньги, прижали к стене и снова дали полюбоваться блестящим лезвием складного ножа в опасной близости от ее лица. Ноги мигом стали ватными, голос пропал с концами, так что она не то что закричать – запищать бы не смогла, а в желудке поселилось такое знакомое ощущение вызванной страхом тошноты. Они забрали ее гитару: за то, что она якобы натравила на них копов – хотя их и отпустили потому что она скрывалась от полиции и никому ничего не рассказала. Но она уже понимала, как все работает в головах у этих людей.
[indent] – …И теперь я им еще и должна, – глотая слезы, пробормотала Вера, сидя за стойкой и жалуясь бармену, потому что кому еще она могла пожаловаться? У нее в этом мире не было ни одного близкого человека, которому можно было бы пожаловаться.

Отредактировано Faith Seed (06-06-2018 02:11:07)

+1

3

Город встретил его радостно, дружелюбно с широко раскинутыми руками для удушающие-крепких объятий. А разве могло быть иначе? Пока у тебя есть деньги - у тебя есть хотя бы та частичная иллюзорность безопасности. Ты можешь представить себя вновь за толстыми, непробиваемыми стенами куда ни одна единая напасть в мире не сможет проникнуть. Возвести свой бункер для разума, чтобы продолжать калечить тело. Это было низко даже для Иоанна, но, таковой была его реальность. Из Хоуп сбежали все у кого были ноги и здравый рассудок, и даже страх перед Иаковом многих не останавливал. Всех ведь им не вернуть. А младший Сид и вовсе не хотел возвращать никого. Какой смысл?
Они столько времени строили общину, стольких людей привлекли к делу и ради чего? Чтобы пришел никому неизвестный помощник и все развалил своими кривыми ручками? И пусть, ладно. Неудачи бывали у всех. Но вот сама реакция Иосифа на прибытие шерифа и шайки. Это явно не то, ради чего он пошел за братом, не то, ради чего готов был умереть. И эта дилемма сейчас съедала его изнутри. Подталкивая на откровенно глупые и крайне необдуманные поступки.
Понятно, по какой причине он решил помочь брату. Тут, собственно говоря, и никаких вопросов возникать не должно. Вопросы начали возникать в голове ровно в тот момент, когда он осознал себя сидящим напротив помощника. В той же богомерзкой тюрьме. Иронично, ничего не скажешь.
Сид списал это на оглушенный наркотиками мозг. Мол, он запомнил, что брат говорил о Джошуа и решил зачем-то с тем поговорить. Все еще загадка. Все еще работает над ответом.
А меж тем, он не все время проводил ширяясь какой-то дрянью. Иногда его заносило в совершенно незнакомые бары, просто потому что он позволил любопытству вести себя в перед. Не как очередной предлог сказать «Да», хотя мог бы, а в каком-то наивно детском желании почувствовать, примерить чужую жизнь на свою шкуру. Мол, не было всего того жуткого дерьма, что сломало ему жизнь. Не было ни братьев, ни проекта. Только он один и целый мир, что так охотно тянет к нему руки. Само собой, что порой руки тянулись не для объятий, а, чтобы дать звонкой пощечины отрезвляя тем же звонком будильника по утрам, когда надо привести себя в нормальный вид и идти помогать брату. В такие дни хотелось сдохнуть. Быть может именно поэтому тем же вечером он упивался фактически до беспамятства в попытке забыть тот ужас: ощущения холодной, липкой смерти, что сумела с ног до головы его облизать и проникнуть глубоко под кожу.
Благо тогда был совершенно другой вечер. Вечер, когда он попросту прогуливался по городу без попыток потеряться среди высоких домов и безликих прохожих. Сегодня ему нравилось рассматривать неоновые вывески, слышать смех исходящих от больших компаний, которые оседали где-то в глубинах заведений, чтобы поделиться друг с другом новостями за прошедшую неделю. Пожалуй, впервые в жизни Иоанн почувствовал себя самым одиноким человеком в мире. Ему некому было позвонить и рассказать о том, что он видел днем. Никто не позвонит ему и не спросит, как прошел день. Никто не позовет его пропустить по паре стаканчиков. Он порвал свои связи с прошлой жизнью, им теперь нет до него дела. А помощь в деле с братом и помощником, скорее вынужденная мера, нежели акт доброй воли.
У него может быть все чего он пожелает, но, разве можно купить н а с т о я щ и й  и н т е р е с к своей персоне? Это вряд ли.
В тот день его занесло в один из дайв-баров и пожалуй, это в самом деле был бы первый и последний его визит в это место. Не из-за качества всего, нет, просто смысл приходить в одно и то же место, когда у тебя есть целый город? Только вот в тот день он совершенно случайно наткнулся взглядом на девушку что пела и не поверил своим глазам. Как там любят говорить? Случился микроинфаркт? Вот у Иоанна был именно он. Он мог встретить кого угодно в этом городе, в этом баре и в это время. Но, встретил именно её. Вера. Любимица брата. Сколько таких было в его жизни? Младший Сид даже не утруждался запоминать. У всех как на подбор грустная жизненная история, а Иосиф как герой, что пришел спасти. Только вот, все они заканчивали в какой-то яме когда надоедали или не оправдывали надежд. Эта же была другой. Умная, хитрая. Подловила момент и упорхнула из клетки.
О, Иосиф будет в восторге когда узнает, что его ручной зверек выжил и вроде как нормально существует. Только вопрос в том, станет ли он рассказывать брату? Он ведь, итак, ничего не может сделать из тюрьмы. А вот он, Иоанн, вполне себе реально может влияет на девчушку.
Она его не заметила и это было как никогда кстати. Особенно когда ты еще не решил что хочешь сделать, и хочешь ли. Хотя ладно, его немного злила такая дерзость со стороны Веры. Будто бы её кто-то отпускал, честное слово. А потом легкое раздражение сошло на нет, когда он стал случайным свидетелем того, как любимицу брата обижали двое, явно не дружащих с головой мужиков. И он увидел, что тот ум и хитрость уступают перед страхом и беспомощностью. Она не дала отпор, она просто стояла там и ждала когда они что-то сделают. Ждал и Иоанн. В тот вечер все обошлось. Обошлось само собой, лишь для Веры. Потому что вся та злость перекинулась на двоих горделивых придурков, которых бы в Хоуп он с радостью утопил бы. Хотя нет, он бы любезно пригласил их в бункер, «мягко» втолковывая в их дурные головы, что если в руках есть сила, а в мозгу мало интеллекта, то это определенно точно не повод унижать тех кто тебя слабее.
Но, возможности утопить нет, как и спуститься с ними в бункер, а вот бита из багажника машины на удивление сгодилась, кто бы мог подумать, верно?
— Ты же знаешь, что слёзы в таком деле редко помогают, верно? — садиться рядом, будто бы они и не разлучались. Будто бы каждый из них не попытал удачи начать все с чистого листа. Ставит осторожно гитару сбоку от Веры, внимательно наблюдая за девушкой. Благо, хватило лишь одного взгляда на бармена чтобы тот внезапно растворился где-то в подсобке и не развешивал уши.
— Я был даже удивлен тем, что ты им это позволила. Кто бы мог подумать. Среди своих «ангелов» была такой недосягаемой для большинства паствы, такой в моментах даже дерзкой, а с ними язык проглотила. Объяснишь? — смотрит выжидающе, словно хищник поймавший жертву. Хотя в какой-то степени так оно и было. Он попросту еще не решил что именно хочет сделать с Верой. Но, это лишь вопрос времени и того, как именно она себя сейчас поведет.

+1

4

[indent] Проливая слезы и отодвинув кончиками дрожащих пальцев бокал с любезно поставленным перед ней ярким красно-желтым коктейлем (предлог: она слишком скромна, чтобы принимать даже такую мелочь и даже в такой момент; факт: она совершенно не умеет пить, а ей нужно мыслить трезво), Вера в душе размышляет куда более спокойно. Сейчас не время теряться. Она умеет сбегать, в этом ей не откажешь, сколько ни иронизируй. Она сбежит снова, вот и все. Эти двое слишком просты и глупы, и им незачем искать ее, потому что они всегда предпочитают довольствоваться малым, но не слишком опасным: поэтому они не пытались узнать, где она живет, чтобы потом вломиться в ее квартиру, и поэтому ее ни разу не тронули всерьез, не попытались порезать ее лицо. Они отнесут ее гитару в ближайший ломбард, чтобы получить за нее в лучшем случае десяток баксов (какой дурак даст им больше?), а затем отправятся в любое подходящее место, где можно будет отметить эту удачу только что купленным крэком или чем-нибудь таким же непритязательным – а через день или два вернутся к привычной кормушке. Этой кормушкой была она, Вера. И она совершенно ничего не могла поделать перед лицом слепой жестокости – это все равно что пытаться увещевать быка, который просто пригвоздит тебя рогами к ограде, не слушая, что ты пытаешься ему сказать. У нее больше не было никакой власти, и пора было с этим смириться.
[indent] Звук этого голоса она узнала бы где угодно, и пускай сам по себе он еще не был настоящей бедой, а только ее предзнаменованием, Вера вздрогнула. Распахнув подкрашенные ресницы, она, мазнув взглядом по целой и невредимой гитаре, повернулась на высоком стуле, хотя это было ни к чему – она и так знала, кто пришел за ней. Что, что ей стоило сбежать еще двумя днями раньше?
[indent] Голубые глаза. Красивые, словно бы с любовью выписанные художником черты лица. Эта вечная изысканность в одежде. Сердце подскочило куда-то к самому горлу, а затем застучало в груди в бешеном темпе. Краска схлынула с лица Веры в одно мгновение, и на несколько секунд она забыла как дышать, глядя прямо в эти голубые глаза, такие же, как у его брата, как загипнотизированная жертва змеи. Дорожки слез на ее щеках не начали подсыхать, когда после этой короткой паузы она бессильно разрыдалась в голос и бросилась ему на грудь, рискуя свалиться со стула или задеть ногой спасенную гитару. Как будто прорвалась какая-то плотина, позволившая слезам хлынуть бурным потоком, смывая пережитый страх и принося облегчение.
[indent] Она часто плакала – такой уж родилась, и тем сложнее было выполнить приказ отца: «Не смей реветь», когда он бил ее. Она просто не могла не «реветь»: эмоции всегда рвались наружу, требовали выплакать и освободиться. Ее отец наказывал ее за это едва ли не хуже, чем за первую провинность, но разве она могла сделать что-то с собственным организмом? Теперь Вере казалось, что в этих слезах было ее спасение – иначе она уже давно окончательно сошла бы с ума и отправилась вслед за трупами Ангелов и своих предшественниц. Но она могла выплакаться, и от этого становилось хоть немного, но легче.
[indent] Не сразу, но ей удалось отлепить себя от Иоанна, и, выпрямляясь, она шепнула бесцветным голосом:
[indent] – Прости.
[indent] За ее слабость. За ее глупость. За ее дерзость. За что-нибудь еще, наверняка причин наберется немало.
[indent] Он смотрит на нее как… как хищник, чьей добычей она была. Он не сестре помогал – он присматривал за любимой игрушкой Иосифа, чтобы потом притащить ее обратно за волосы. Как долго он знает о ней и о том, что она приходит сюда? И главное: как много известно Иосифу? Иоанн – легко загорающийся злобой, щедрый на удары и не слишком над ними раздумывающий, и все-таки он был вполовину не так страшен. Только от этого не становилось легче, и мерзлый комок в животе сворачивался все сильнее, потому что за Иоанном стояла тень Иосифа. Она разлепила губы под алой помадой.
[indent] – У меня нет оружия против грубой силы, которая слушает, но не слышит. Что я могу противопоставить упрямству и агрессии? Однажды я уже попыталась. Как и ты. И с тем же успехом.
[indent] Она не скажет ему. Не сможет объяснить, как подламываются ноги, как расползается холод по позвоночнику, как шумит в голове, и как восстает из самых глубин истерзанного сознания и отмучившейся плоти, взвывает в животном ужасе память тела, которое узнало слишком много, чтобы у него еще остались силы сопротивляться угрозе новой боли. В этой памяти – лица ее родителей, но их затмевают голубые глаза, так похожие на глаза Иоанна, и выражение этих глаз подобно раскаленному металлу, прижатому к обнаженной коже: оно так же обжигает и ослепляет, и от него так же хочется кричать. Она не сможет этого объяснить, да и попросту не решится, наверное.
[indent] А ведь, возможно, именно он смог бы понять это чувство.
[indent] – Бить будешь? – с ударением на первом слове спросила она, чуть покачнувшись и все еще глядя Иоанну в глаза. Она больше не пыталась ни броситься ему на грудь, ни даже прикоснуться – уже заранее видела, как он оттолкнет ее руку.
[indent] А ведь был и ласковым, и хорошим, и заботливым. Как она его любила, младшего из братьев, на самом деле доброго, но так сильно запутавшегося! У Иоанна порой было солнце в глазах – а вот на его старших братьев это солнце совсем не светило. Иоанн, случалось, мог понять ее лучше, чем… чем даже Отец. Может, потому что он был моложе, может, еще почему-то. Но Вера была уверена: он ее не пощадит, даже будь она единственной Верой, а не одной из череды таких же, от которых избавлялись без сожаления и с легкостью находили замену. И что с того, что она позаботилась о том, чтобы стать последней и единственной настоящей Верой, вложив в это весь свой страх, всю свою страсть и всю свою ревность? С чего бы ему вдруг ее пощадить? Иосиф и Иаков – его настоящие братья, и вместе с ними он страдал, с ними был разлучен и к ним рвался всей душой, а она… кто она ему такая? Она как-то равнодушно и отстраненно подумала, что будь на его месте Иаков – тот бы, наверное, сразу ее раздавил, как мелкое, ничтожное и отвратительное насекомое, хотя тоже мог быть добрым, если только к нему найти подход. Иоанн – нет. Иоанна не удовлетворит простое избавление от сбежавшей «сестры». Иоанн умный и хорошо знает людей, и она даже не уверена, сможет ли обмануть его. Не уверена, стоит ли вообще идти на такую дерзость.

Отредактировано Faith Seed (06-06-2018 02:09:46)

+1

5

Эта была странная реакция. В смысле, он видел разную Веру, но чтоб вот так вот открыто рыдать? Такое пожалуй впервые на его памяти, а может быть дело в том, что Иосиф всегда держал девушку на коротком поводке, давая ей значительно меньше воли. Попытка уберечь от судьбы её предшественниц? Возможно. Иоанн на самом деле не углублялся в эти детали. Так или иначе, а она была другой. И дело не в том, что она фактически сумела стать действительно им членом семьи, нет. Было в ней что-то, чего не мог понять ни Иосиф, ни Иаков. Им до такого никогда не было дела. А вот Иоанн с интересом тянулся, хотел узнать, понять. Правда такой интерес фактически на корню и срубили, напоминая о том, что еще много работы, а узнавать они друг друга смогут после или же когда пройдут через Врата Эдема.
А сейчас что? Никто его не словил за руку, не посмотрит разочаровано, мол, что ты себе позволяешь? Что ты ей позволяешь?
Так что он вполне себе спокойно позволяет нахлынувшим на девушку эмоциям выйти наружу. Не весь же вечер она будет плакать, да?
— Ты могла кому-то рассказать. Попросить помощи. Тебе бы явно не отказали, — продолжает внимательно следить за каждым движением Веры, словно та в самом деле может растворится в воздухе или попытаться сбежать. Нет. Она девочка умная и делать таких откровенных глупостей вроде, как и не должна.
Ему в один момент так сильно захотелось рассмеяться, казалось бы, от совершено простого и довольно уместного вопроса. Будет ли он её бить? Возможно. Кто знает. Все в её руках и если Вере удастся объяснить причину своего проступка, то, быть может Иоанн и вовсе закроет глаза на такую шалость. Кто еще знает о том, что девушка здесь? Её ведь, по правде говоря, никто и не искал. Его тоже не искали. Какая ирония. Так много общего на фоне столь неприятных вещей, в самую пору открывать какой-то тайный клуб «пострадавшие от младшего помощника шерифа и брошены Иосифом Сидом». Могли бы, но, сопли на кулак наматывать не в его стиле. Ведь тогда как, им двоим, стоит сесть и плакать, мол, как так-то? Почему жизнь такая, а не такая, какой мне рисовало воображение? Но, вместо того чтобы рассмеяться, он с внешней отстраненностью на лице придвигается чуть ближе, фактически шепчет ей на ухо, чтобы никто в мире не узнал: — Жизнь уже за меня постаралась. Да и есть ли в этом смысл? Отстраняется, а на губах играет самая добродушная улыбка в мире. С первого взгляда и не сказать, что изнутри его разрывает желание довольно грубо и резко схватить сестру за локоть и потащить прочь от этого места. Затолкать в гостиничный номер и провести «беседу» на тему того, что вот так вот сбегать, да еще и от них, самая паршивая идея в мире, которая могла поселиться в её голове. Он в самом деле так хочет поступить, но, отчего-то лишь заказывает себе виски со льдом и продолжает сидеть рядом. Иоанн прекрасно осведомлен о человеческой натуре.
О желании получать все и не платить за это ничего. Он знает, что люди порой готовы действительно на многое только бы заполучить желаемое. Он знает. Именно поэтому дает ей шанс объясниться.
Потому что ему никаких шансов в жизни не давали.
Его не хотели слушать, а после и он перестал пытаться донести свою мысль.
Если дверь закрылась, то так тому и быть. Вере же было что сказать, а он на удивление довольно хороший слушатель.
Он может понять и услышать когда ему врут, пытаются манипулировать или прощупать какое-то слабое место. Вера знала достаточно много о нем, но, вместо того чтобы как-то огрызаться или попытаться надавить на больное, она спрашивает, будет ли он её бить. Иаков бы ударил. Причем что-то подсказывает, прямо тут в баре. О том, что сделал бы Иосиф узнай в каком месте бегает его девочка и думать не хотелось. Он не знает. Он не узнает, но, говорить об этом сестре пока как-то не хотелось. Она так или иначе виновата. Бросила, сбежала поджав хвост как неблагодарная дворняга. Она была дворнягой, точно такой же как и он сам. Может поэтому он злился, но не настолько сильно, чтобы потерять контроль.
— Думаю нет смысла объяснять, что ты уйдешь из этого места со мной. Разница лишь в том, что будет ждать тебя потом, — делает глоток из стакана, облизывая губы и переводя взгляд на Веру.
— Никто из нас не идеален, ты и сама это знаешь. Так убеди меня в том, что мы все еще на одной стороне. И что ощущения того, что Отец нас всех бросил не у меня одного.
Он никогда не был хорошим.
Он никогда не оправдывал надежд родителей.
Он никогда не был честен с самим собой до самого конца.
Он никогда не знал границ и рамок дозволенного.
Он никогда не был ровней брату.
И сейчас ощущение такое, что сидя в этом баре, он собирался плести какой-то сговор за спиной у брата. Это неприятное и липкое чувство прожигало спину и желудок. Ему было мерзко с самого себя. Он большой мальчик, но он не справляется.
Ему самом нужна помощь не меньше чем Вере, потому что как он может судить с внешнего вида девушки - у той только неприятности и явно не с алкоголем или наркотиками. А он что? Не просто скатился обратно в эту мерзкую яму. Прыгнул с разгона желая получить всего и сразу. Так не бывает, потому что рано или поздно он таки достигнет дна и падение будет ой каким болезненным. Бросает взгляд на какие-то глупые плакаты, что приклеены на стенах. И на какой-то миг ему удается прочитать какое-то глупое высказывание. Только почему-то ему кажется, что вместо заунывной, псевдофилософской цитаты, там хорошо и отчетливо виднеются слова «Земля тебе пухом». Сильно жмурится, закусывая щеку изнутри. Та, вчерашняя дрянь кажется начинает отпускать. Это с одной стороны отлично, а с другой... его ждет еще та адская ночка сегодня. Уходить отсюда с каждой секундой хочется меньше. Словно это какой-то волшебный остров, где ломка не может накатить волной, где ему не станет плохо, где голова не будет обещать треснуть на две идеально ровные части. Если бы. Но топить себя в столь приятных иллюзиях слишком сладко. Он не хочет бороться, он уже ничего от этого мира не хочет. Действует по инерции. Уснул. Проснулся. День повторяет предыдущий. Он сам загнал себя обратно в ту же золотую клетку, молодец.
— Я просто не хочу, чтобы ты попала в очередную неприятность, а как показывает практика - прилипают они к тебе быстро.

+1

6

[indent] Как же недолго она наслаждалась тяжело дававшейся ей свободой! Она спрятала лицо в ладонях, прячась от осуждения, от укора и от опасности, которую она чувствовала и прекрасно знала, ведь она знала каждого из своих названных братьев. Она – красивая, расписанная яркими красками и все еще молодая кукла Иосифа, но Иосиф далеко, а кто-то же должен наказать посягнувшую на свободу куколку, чтобы впредь знала, что даже заключение Отца не делает ее свободной. Медленно, как будто через силу, отняв руки от лица, она яростно мотнула головой и ответила едва слышно:
[indent] – А что потом? Я подвела всех. Подвела… его, – на несколько секунд ее глаза остекленели, как будто она уже услышала страшный приговор и знала, что никакой пощады не будет, и никто не придет, чтобы спасти ее, потому что ее единственный спаситель будет и тем, кто озвучит этот приговор и приведет его в исполнение. У нее было трое смелых, сильных и красивых братьев, но двое других никогда не встанут на ее защиту.
[indent] Ей надо было сбежать как можно дальше, но она этого не сделала, она глупо и наивно понадеялась на то, что всем им и правда будет не до нее. Ей хотелось протянуть к Иоанну руки, нащупать его ладони и получить хотя бы немного этой ярости и этого жара – право слово, этого в нем было слишком много для одного человека. Ей хотелось получить хотя бы каплю той уверенности, с которой он держал себя, но решиться прикоснуться к нему сейчас – все равно что самой подставить щеку, по которой придется первый удар. Она замерла с широко распахнутыми глазами, не шевелясь, когда он придвинулся к ней, и вздрогнула, тихо всхлипнула от его слов. Вот в чем разница между ними. Он все еще был собой, Иоанном, пускай пережившим то, что никому не пожелаешь пережить, но по-прежнему собой. Она же… она уже давно не была Рэйчел и вряд ли когда-нибудь станет ей снова – она и не хочет снова становиться Рэйчел, потому что Рэйчел была слаба и наивна, но могла ли она называться Верой? Той Верой, которая радовала Отца и была предана ему до гроба, той, которая держала себя если не королевой, то маленькой принцессой и не позволяла себе бояться каких-то грубиянов, потому что на любого грубияна у нее была управа, средство, чтобы сделать их добрыми и покладистыми. Той Верой, которая без колебаний заставляла одних людей убивать других. Хотела ли она вообще быть той Верой?
[indent] Что от нее осталось? Что Иосиф сделал с ней, во что превратил ее?
[indent] Следующий ее взгляд, устремленный на Иоанна, был наполнен ужасом и недоверием, и она ахнула, пораженная его словами. И тогда она все-таки протянула к нему руку, надеясь, что он позволит ей прикоснуться к нему хотя бы кончиками пальцев.
[indent] – Нет… Как ты можешь так… Он не мог…
[indent] Еще как мог, – говорит Рэйчел.
[indent] Никогда, – говорит Вера.
[indent] Слова первой наполнены несвойственной ей жестокой и холодной уверенностью. Слова второй – действительно ужасом, без преувеличений, потому что такого просто не может быть. Потому что если это так, то уходит из-под ног и рушится целый мир. Как Иоанн мог сказать такое? И все же она сомневалась и именно поэтому отвела взгляд, выражение которого из недоверчивого стало обеспокоенным. Вера пыталась найти оправдание, но нужные слова никак не шли на ум. Она не решалась подолгу смотреть на Иоанна, но снова и снова поглядывала на него, искала признаки недоверия или злости или еще чего-то, чего ей стоит опасаться.
[indent] – Он… – она не знала, что сказать, и это единственное слово прозвучало жалко и слабо. Но еще хуже звучали слова, которые она выдавливала из себя, сжавшись как в предчувствии удара и обреченно выдохнув: – Почему он не отдал приказ убить? Это с легкостью мог бы сделать ты или Иаков. Тогда ничего этого не случилось бы… – она помолчала, словно не зная, как ей выразить мучившие ее страхи: – Я тогда подумала, что один чужой человек ему дороже… всех нас.
[indent] Такие слова заслуживали справедливого наказания. Уже одно только сомнение в Отце заслуживало наказания, и наказания жестокого, и Вера испытывала от этого боль, потому что Отец всегда был для нее оплотом веры, маяком в окружавшей ее тьме, и если не верить в него, то во что вообще можно верить в этом мире?
[indent] Одновременно злорадным согласием и нежеланием верить отозвались в ней собственные дерзкие слова. Если бы этого упрямого, опасного человека просто убили, она все еще была бы в полусне, но не имела никаких сомнений. Ее по-прежнему хранили бы от опасностей большого мира ее братья, и они были бы все вместе, и Иосиф… он все еще был бы поблизости, прикасался к ней, она все еще была бы в его власти, и он мог бы сделать с ней все что угодно. Одна эта мысль вызывала у нее тошнотворный страх, который странно мешался с ее необъяснимой и ненормальной тоской по Отцу. Ее взгляд, пусть нервно и неловко отводимый, все же цепляется за какие-то мелочи, цепляется за кажущиеся знакомыми детали. Она слабо и робко улыбнулась Иоанну – его старшим братьям никогда не решилась бы улыбнуться, но он, наверное, не станет казнить ее за одну-единственную улыбку, в которой не было ни капли вызова? Может быть, он не будет казнить ее сразу. Может, что-то еще осталось в нем от того ласкового и доброго Иоанна, каким он был для своей сестры, а не для чужой, неблагодарной девицы? Как бы ей хотелось надеяться на это.
[indent] – Это точно, – проронила Вера.
[indent] Действительно. Ей хотелось язвительно рассмеяться, потому что правда в словах Иоанна была наверняка гораздо глубже того, что подразумевал он сам. Почти вся ее жизнь – одна сплошная неприятность. Всю свою жизнь она шла по темному лесу, как показывают в фильмах ужасов, а потом ее поманили светом, и она подумала, что наконец-то выйдет на солнце – и провалилась в болото, из которого уже не смогла выбраться. Вот какие неприятности находили ее.
[indent] – Как ты? – робко спросила она, боясь, что даже такое нерешительное проявление заботы и беспокойства будет отвергнуто, а это всегда больно – когда отвергают твои истинные чувства. Она никогда не желала Иоанну смерти. – Говорили… всякое. Ужасные вещи.
[indent] Она думала, что оставила жизнь, которая не приносила ей ничего кроме душевных мук и боли и едва не принесла смерть, но чем дольше она смотрела на Иоанна, тем лучше понимала: ничего для нее еще не кончилось, и нельзя так просто распрощаться с прошлой жизнью, и одного приступа щенячьей смелости недостаточно для обретения свободы. Она смотрела на Иоанна как на брата. Она думала о нем, как о брате. И она беспокоилась о нем, как о брате. Сейчас ей и в голову не приходило, что ей нужно найти способ сбежать от него – так, чтобы даже он не смог найти. Вместо этого она в порыве сжавшей сердце нежности погладила его по волосам, не думая о том, что на любое, даже самое нежное ее прикосновение, он может ответить ударом.

Отредактировано Faith Seed (06-06-2018 02:07:12)

+1

7

Подвела ли? Так и тянет спросить Иоанна, но он вовремя прикусывает язык. Он тут не за тем, чтобы сеять сомнения в Иосифе и его действиях и принятых решений. Этого не изменить, все уже лучилось. Только вот так просто принять это на веру было уже сложно.
Пусть даже он и сам задавался подобным вопросом месяц назад. Быть может он подвел брата? Не послушал, не захотел услышать, когда то было необходимо. И вдруг если... если бы он только послушал, все было бы иначе? Не было бы стольких жертв с их стороны, никто бы не оказался за решеткой. Столько «если» и ни единого «точно».
Решает все же придержать при себе мысли и не раскидываться словами, особенно когда обида стоит поперек горла не давая сделать нормального вдоха или выдоха. Он себе сейчас не хозяин. Принятые решения на эмоциях редко бывают правильными и нужными. А ему необходимо взять себя в руки и вернуть все на свои места. Исправить ошибки и доказать, что он может быть тем Иоанном, которого всегда хотела видеть семьи. Может. Но хочет ли?
Вкус охлажденного напитка приятно оседает горьковатым послевкусием на языке. Теперь хоть объективный повод есть лицо кривить, а не эти все выдуманные привкуса предательства.
— Если на то пошло, мы все его подвели. Он не должен был оказаться за решеткой, но он там, а мы здесь. Нет смысла говорить о том, что мы сделали. Нужно это исправлять, потому что чуда не произойдет. Его не выпустят, Хадсон... — фактически рычит фамилию этой упрямой до ужаса девки. — Постаралась сделать так, чтобы он пробыл там до конца жизни. И как хорошо, что в этом гнилом до костей мире можно купить все и вся, были бы деньги.
«Он не мог» чужие слова отдаются пульсирующей болью в висках. Не мог, но все же сделал? Тогда это воистину Господне чудо, разве нет? Младший Сид лишь фыркает на эту фразу, залпом выпивая остатки в стакане, и кидает бармену сотку, сдача ему не нужна. Он больше не хочет сюда приходить, он не хочет вообще находиться тут, не то что в этом баре, в этом городе и в этой части света. Он же мог действительно начать все с самого начала. Уехать куда-то в Европу, купить там дом и продолжать вести дела, но нет, святая вера в брата его не отпускала. Это была какая-то нездоровая привязанность. Необходимость в том, чтобы Иосиф был рядом, потому что без него... было ощущение, что весь мир сговорился и пытается его уничтожить.
А что в такие моменты делает Иоанн? Правильно, он начинает вести себя в разы агрессивнее, давая понять, что к нему вообще лезть для жизни опасно. Время игр кончилось, надо вновь становиться на ноги и принимать самостоятельные решения. И уже не имеет значения, одобрит ли их брат или нет.
— Убийство все еще грех, не забыла? И именно это одна из причин, почему ему нужен был живой помощник. И не забывай о пророчестве, тот, очевидно, делал все в точности как Иосифу сказал Господь, а мы лишь расходный материал помогали этому произойти. Хотя скорее Коллапс произошел в семье, нежели с миром, — горько усмехается, качая головой. Как ему надоело копаться в себе и других. Надоело это шаткое состояние, когда хватит одной секунды только для того, чтобы почва ушла из-под ног и больше никогда не вернулась. Падать больно. Этот урок он хорошо выучил, и повторять его совсем не хотелось.
Но, если нестабильность в Хоуп можно было контролировать, можно было влиять на других людей. То кто должен повлиять на него? Иаков занят, а отвлекать его от дел по таким пустякам совершенно не хотелось. Иосифа рядом нет. Остается Вера.
Может поэтому он столь крепкой хваткой уцепился в возможность её вернуть.
— Поосторожней со словами. Если он нам не сказал, значит, на то были причины, — устало потирает пальцами переносицу, при этом фактически ощущая на плечах тяжесть всего мира, что так внезапно на него рухнул. Есть ли соблазн все бросить? Разумеется! Только вот, они же обещали друг другу, что не бросят и не позволят другим их разлучить. И может это говорил в нем алкоголь, но, Вера стала частью их семьи не просто так и отпустить её он попросту не мог, да и не хотел на самом деле.
Слабая улыбка на губах сестры дает понять, что все еще можно исправить. Хотя бы сделать все возможное ради этого. Потому что, Иоанн не верит, что та, прожив с ними столько лет, просто взяла и трусливо сбежала. Да, страх порой толкает людей на глупые поступки, в этом нет ничего постыдного, если признаться в этом и захотеть изменить.
— Сейчас в нас с тобой говорит страх. Отца рядом нет, и мы были к этому совсем неготовы. Тем не менее, иногда мы боимся, иногда этот «дух страха» превозмогает нас, и, чтобы побороть его, мы должны полностью полагаться на Бога и любить Его. «В любви нет страха – совершенная любовь изгоняет страх, потому что страх связан с наказанием и тот, кто боится, не достиг совершенства в любви».
А вот вопрос застает его врасплох. Как он? Он и сам не знает, быть может, оттого и смотрит довольно растеряно, совершенно не находя, что ответить. Он перестал задавать себе этот вопрос. Физически - почти что оправился от всего и теперь радостно травит свой организм всем, до чего только может дотянуться. Морально - он каждую ночь просыпается от нехватки воздуха, в попытке отогнать от себя цепкие лапы кошмаров, что с кровожадностью накидываются на него из теней. Иоанну не пристало бояться, за ним всегда следит не один десяток глаз. Он должен быть примером того как надо поступать, а не того - как не стоит делать.
— На сеансы у психотерапевта у меня нет времени. Есть только его дерьмовый заменитель, — кивает на пустой стакан. — Но, разве вообще имеет значение как я? Я в состоянии помочь брату, а остальное со временем наладится.
Он смотрит изучающее. Его всегда это восхищало в людях. Глаза страшатся, а руки делают.
— Идем, поговорим в более тихом месте и без посторонних глаз, — он никак не комментирует произошедшее. А чтобы он сказал? Спасибо, что через страх, но все же тянешься ко мне? Что, даже видя монстра, продолжаешь лезть к нему в клетку? За такое обычно не говорят спасибо. Это скорее какой-то искаженный акт мазохизма над психикой и только.
Вечерний воздух освежает, охлаждает голову и дает возможность вдохнуть полной грудью. Хотя это особо не помогает, потому что ощущение того, что его зажали в тисках, не проходит ровно с того дня как он пришел в себя.  Выпил он немного, а значит ехать за рулем он может, тем более, что до гостиницы не так уж и далеко.
Номер у него пусть и просторный, но, рассчитанный на одного человека, радует лишь тот факт, что помимо широкой кровати есть еще и диван, а значит не нужно будет селить сестру в другом номере. Не то чтобы он ей не доверял, но, следить круглосуточно тоже не мог. А так девушка всегда будет у него на виду.
— Так все же. Почему ты сбежала? Бросила нас, — подходит опасно близко, совершенно нарушая чужие границы комфорта, смотря упрямо лишь в глаза. Там нет никакой угрозы, лишь усталость и легкая нотка любопытства. Он не хочет её бить, в этом совсем нет смысла, но, если Вера не начнет говорить, ему придется это сделать. Это та необходимость, на которую он готов пойти. Потому что ему нужны ответы и нужны сегодня, а не через час или пару дней. Ведь терпение никогда не было его сильной стороной, а со временем и всем что происходит вокруг, ситуация скорее ухудшилась.   

+1

8

[indent] Лучше бы там он и оставался.
[indent] Но он не останется, нет. Нет таких стен, которые удержали бы Иосифа Сида, нет того, что могло бы его остановить: если этот человек хотел чего-то, он всегда это получал. И точно так же, как и его брат, он не знал слова «Нет», этому слову просто не было места в его мире. Как она могла так думать об Отце? О человеке, который подал ей руку, когда она тонула в океане ненависти и презрения, который дал ей настоящую семью вместо той, в которой никому не было до нее дела? И вот оно – доказательство этой великой данной ей любви. Иоанн пришел за ней, нашел ее здесь и вернет ее в семью, потому что настоящие семейные узы не порвешь так просто. Он нашел бы ее где угодно, потому что семья – это не только кровные узы, это нечто куда более ценное. Разве она может проявить после этого черную благодарность и не пойти за ним, не помочь ему во всем, о чем он попросит?
[indent] Ей все еще позволено говорить? У нее все еще есть какая-то неожиданно щедрая, подаренная Иоанном защита от него же самого и его позволение сказать о том, что тяжелым грузом лежит у нее на душе? Она опустила глаза, набираясь смелости и с осторожностью подбирая слова.
[indent] Помощник сделал не все. Иосиф был уверен, что, ступив на путь крови и насилия, тот не сойдет с этого пути и пройдет до самого конца, пожертвовав всем, что у него было. Этого не случилось, и Вера не могла понять, что остановило этого человека, для которого цена не имела значения – главное, чтобы сам он стал героем. Но она не знала, может ли сказать это Иоанну: есть пределы терпению каждого, но пределов терпения Иоанна достичь гораздо проще. И Иосифу она об этом не скажет, когда он выйдет на свободу: у нее никогда не было и десятой доли той смелости, которая нужна, чтобы сказать ему это в лицо. К тому же она хотела жить.
[indent] – Грех? – она всхлипнула и стерла пальцами снова выступившие слезы. – А скольких убил помощник? Все эти смерти… Столько людей погибло от его рук. Он хотел лишить нас всего, чего мы добились, и он разделил нашу семью, разорвал и разбросал по разным местам.
[indent] И она не хотела быть жертвенным агнцем. Есть те и то, за что можно умереть, и она вверила в руки Отца свою жизнь, чтобы он распорядился этой жизнью так, как в своей мудрости считает правильным и нужным, но она всегда думала, что нужна, чтобы нести облегчение и покой, что она может умереть, защищая его – но самой пойти и лечь на жертвенник и ждать, когда на тебя опустится нож, занесенный даже не любимым Отцом, а каким-то злым, жестоким человеком, которого Отец готов принять просто так и отбросить тебя, как ненужную вещь! Отдать тебя на расправу, как ничего не значащую куклу! Вера зажала рот ладонями, стараясь подавить рвавшийся наружу плач и согласно кивая. Иоанн прав. Она пытается сохранять осторожность и следить за словами, но она уже говорит слишком много. Отведенная ей роль не предполагает этих слов. Кто она такая, чтобы позволить себе хоть слово сомнения? Поэтому она виновато опускает голову, слыша мягкий укор в словах брата, как будто он хочет не наказать ее, а успокоить и самую малость пристыдить: как ты могла такое подумать, сестренка, нет, ты совершенно точно не могла сказать это всерьез, ты сказала это, не подумав, ну как же так, глупышка?
[indent] А потом ее очередь смотреть с укором – и с беспокойством. Ему не следует так много пить, особенно сейчас, когда ему не легче, а может, и тяжелее, чем ей.
[indent] – Разумеется, имеет. Ты мой брат.
[indent] Что бы ни происходило. Эта мысль разливается в ней торжествующей песней, набирающей все большую силу, и от нее в груди поселяется тепло, потому что она все еще не безразлична своей семье – а остальное не имеет значения. Они справятся. И она нужна ему. Ему так тяжело, ее несчастному Иоанну, и так же как у нее, у него нет больше никого, кроме семьи – с кем еще он может поговорить, ничего не утаив? Кивнув и позволив себе еще одну скромную улыбку, она встала, подхватила гитару и вышла следом за ним – обернувшись только единожды, у самой двери, и что-то чужое и незнакомое сжалось от трусливого сожаления, что больше она никогда сюда не вернется. Как сладко было распоряжаться собственной жизнью и не нести ответственности за чужие, как прекрасно было просто встречаться с людьми, говорить с ними, думать о том, что с чем-то ты даже начинаешь справляться… Какие глупости, Рэйчел.
[indent] Бежать сейчас бесполезно. Даже если она бросит гитару, она не сможет убежать от него: он запросто догонит ее, и тогда все будет гораздо хуже, чем сейчас.
[indent] Она хотела взять его за руку, когда они шли рядом, но она не решилась: на ней лежит огромная, страшная вина, и следовало бы радоваться, что прежде Иоанн хочет выслушать ее, что он вообще дает ей второй шанс, который, пожалуй, не дали бы его старшие братья. Младшие ласковее старших. А она попросту не заслужила того, чтобы он держал ее за руку.
[indent] Интересно, поверят ли Иоанну, что он привел в номер сестру? Внутренне она издала тихий смешок: люди чего только не придумывают. Она осторожно утвердила кофр с гитарой в углу, обернулась и едва не вздрогнула, когда Иоанн остановился совсем близко. И все-таки она боялась – и сама не знала, что именно было причиной этого страха: его вспыльчивость или ее вина? Он – не Иосиф, это верно, но он все еще ее старший брат и он в праве наказать ее за предательство, за то, что она сбежала, бросив свою семью. Хорошо быть младшей сестрой, когда ты не делаешь ошибок: тогда тебя любят и берегут, но стоит допустить ошибку – и нечем защититься, разве что останется надеяться, что не все братья разом посчитают ее вину одинаково большой. Она не отводила глаза, как бы ей ни хотелось этого сделать: Иоанн хотел, наверняка хотел, чтобы она смотрела ему в глаза, отвечая. И ей пришлось пересилить свой стыд и свой страх.
[indent] – Я испугалась. Я ничего не смогла сделать. Иоанн, – она громко втянула ртом воздух от ужасной мысли, которая больно била ее каждый раз, когда Вера допускала ее в свой разум. Тела ее Ангелов сбрасывают одно за другим, а затем за руки и за ноги берут ее тело – и никто больше не вспомнит, кто она такая и что она сделала для семьи. Она продолжила, обнимая себя за плечи, и ее голос звенел от отчаяния: – Я же все равно что была мертва. Я не справилась, я всех подвела. Я делала все, что могла, но все равно не справилась, – она не плакала, но горло сдавило, и ей стоило труда выдавливать из себя слова. – Я столько лет делала все, чтобы мной можно было гордиться, чтобы вы не жалели о том, что приняли меня в семью, я никогда не смогу отплатить вам за это, за то, что вы для меня сделали, а теперь я… я все испортила.
[indent] Ей хотелось снова прикоснуться к Иоанну, но что он теперь с ней сделает? Как же трудно было не опустить глаза и не зажмуриться в ожидании первого удара. Первый удар – самый страшный. Остальные перетерпеть гораздо проще, но первый удар хуже всего, даже если его ожидаешь.

Отредактировано Faith Seed (06-06-2018 02:01:44)

+1

9

Он никогда не боялся воды. Это его стихия целиком и полностью. Сильные течения реки его не страшили, ледяная вода не пробирала до костей заставляя трястись от холода, она закаляла его и делала сильнее, лучше. Но такая безопасность обманчива. Вода забирает человеческую жизнь долго и мучительно. Говорят, что когда вода начинает заполнять легкие - ощущение, словно свинца залили внутрь. Внутри все сгорает. Секунда за секундой, минута за минутой, они тянутся для утопающего не одной вечностью, в то время как люди на поверхности даже не успевают понять что произошло.
Ему доводилось видеть такую смерть не один и даже не два раза. Грешники, что не заслуживают места в раю. Грешники, чьи прогнившие насквозь души никогда не смогут вознестись к Господу.
Но, можно ли сказать, что тогда и он грешник, который убивал? Потому что одно дело - утопить того, кто сеял сомнения в головах прихожан, кто пытался сбить их с истинного пути. Но ведь совсем другое утопить в порыве злости, так? Иосиф знал об особенностях его характера и проступках. Знал и всегда прощал. Пытался вернуть на путь истинный, найти дорогу к искуплению.
Тогда почему сейчас он чувствует себя настолько паршиво, словно его придавило толщей воды к самому дну? Словно ему теперь никогда не обрести спасения и покоя для души.
Ему бы в самом деле уже перестать удивляться. Она одна из них. Не будь и в её жизни какой-то трагедии, проблемы или тараканов с размером в Африку - вряд ли бы вписалась в их семью и продержалась бы так долго. Кто знает, может, именно поэтому брат держал их друг от друга подальше, сводя общение к минимуму? Слишком похожи. Слишком.
Мягко ведет тыльной стороной ладони по её прекрасному лицу, убирая пальцами выбившиеся пряди за ухо. Она все еще такой ребенок, которого в свое время засунули в вакуум, не позволяя миру причинить ей, боль и лишь сейчас насильно выдернули из «сказочного сна». Она бы долго не протянула в настоящем мире. И те двое были бы лишь началом, а как бы все могло кончиться и думать не хотелось.
Так же обманчиво мягко спускается рукой на шею Веры, продолжая смотреть в глаза и внимательно слушать ответы. Она ему не станет врать и дело тут не в страхе. Его она боится, но гораздо меньше, чем того же Иосифа или Иакова. Это бы должно обижать, мол, чем они страшнее то? Да и страшнее ли? Хотя верно, ему судить сложнее. Братья всегда его защищали и даже, когда у них возникали разногласия, до рукоприкладства никогда не доходило. Младший мог перекинуться колкостями с самым старшим, даже сказать что-то обидное друг про друга могли, но не более того. А с Верой же как? Она одна из забавных зверушек брата? Член семьи? Или просто средство для достижения поставленных целей?
Ответы на эти вопросы стоит искать не в больших испуганных глазах напротив. Он ощущает под пальцами такой быстрый пульс бьющегося сердца, что невольно проводит ассоциацию с колибри. Такая же хрупкая и маленькая пташка. Лишь немного сжимает руку на чужой шее, не от злости, а даже если и так-то точно злиться он не на сестру.
Если прикрыть глаза и слушать только пульс под пальцами, то становиться удивительно спокойно. Словно нет того страшного и злого мира за дверями, нет никаких проблем, нет вообще ничего. Но, ходить с закрытыми глазами он все время не может. Это никак не поможет. Даже сейчас, когда он стоит перед выбором: стать спасителем или палачом. У всякого поступка есть своя цена, когда придется платить за принятое в этой комнате решение, в самом деле известно лишь одному Богу.
Он открывает глаза, делая еле слышный вдох и перемещая руку на спину, притягивает сестру ближе, крепко обнимает и мягко целует в макушку.
— Не бери на себя слишком много. Мы все не справились, где-то оступились и именно поэтому сейчас в этом месте. Богу больше нет до нас дела, — последнее Иоанн добавляет еле слышно. Ему хватило сил лишь сейчас признать это, произнести вслух. Не будет сделки с Богом, никто не откроем им «Врата Эдема» ведь если у них и был шанс, то они его все благополучно упустили. Это самый настоящий конец. У них нет дома, нет семьи, нет веры. Ничего. Чистое начало? Да, пожалуйста, хоть сейчас в ту же минуту. Новые имена, новые страны, новые люди. Это можно устроить, но как устроить побег от самого себя?
Может быть когда Иосиф вернется, станет легче, наверное. Наверное — ключевое слово. Подлинно неизвестно ничего.
Слегка отстраняется и осторожно берет в ладони её лицо, мягко, успокаивающе поглаживая большими пальцами по скулам.
— Я горжусь тобой, — говорит мягко, неспешно, чтобы донести всю суть сказанного.
— Может быть, я не всегда это показывал, но, я горжусь тобой. И не важно, что уготовила нам судьба дальше — ты никогда не будешь одна. Мы семья и если, я совершенно случайно сумел отыскать тебя в большом городе, то, что нам какие-то безумцы, что устраивают переполох в Хоуп? Мы со всем справимся.
А даже если Бог от них отвернулся, даже если больше не любит и не даст им никакого шанса на спасение. Что ж, это будет не в первый раз для каждого. Они как вместе, так и порознь могут вернуть или же получить абсолютно все, что им будет нужно. Главное только захотеть. Главное только вспомнить, почему вообще начинал, а дальше будет легче.
Сид осторожно выпускает Веру из объятий, отходя к окну. Слишком мало воздуха, катастрофически мало, только вот смысл в том, что окно уже открыто, а ему все так же нечем дышать. Ком стает поперек горла, неприятно сдавливая, заставляя упереться руками в подоконник и опустить голову. Слабый сквозняк проходиться спасительной прохладой по лицу. "Это не поможет" проноситься в мозгу и это правда. Не после того, как он вновь подсел на этот треклятый порошок. А так все начиналось хорошо. И этот внутренний ураган из эмоций наконец-то достигает своего пика. Он зло рычит, цепляясь пальцами за стоящую рядом цветочную вазу, и со всей силы кидает в стену напротив. Завороженный наблюдая за тем огромным количеством мелких осколков, который падают на белоснежный ковер у кровати.
Примерно с таким же звуком что-то разбивается и внутри него когда он приходит в себя в каком-то маленьком домишке, рядом мельтешатся его люди, а доктор светит небольшим фонариков прямо в глаза. Его не искали. Он официально погиб. Иосиф скорбит. Только что ему с этого грустного обращения? Его не искали. Его бросили на той чертовой дороге. Ощущение пустоты начинает расти с каждой секундой.
И вот сейчас, стоя посреди комнаты и тяжело дыша, Иоанн наконец-то осознает, что эта пустота внутри его полностью поглотила. Быстрым шагом пересекает комнату, чтобы запереться в ванной, доставая из стакана под зубных щеток маленький пакетик с порошком. Ему необходимо привести нервы в порядок.
Иногда он задаётся вполне логичным вопросом: что с ним не так?
И иногда ему кажется что, мол, всё. Всё с ним не так.
Высыпает дрожащими руками немного на широкий умывальник, делает пусть кривоватую, но все же дорожку и без каких-либо колебаний снюхивает, сильно зажмуриваясь, словно так он быстрее сможет отключиться от проблем. Включив холодную воду умывает лицо, ему еще только допросов со стороны администратора не хватало. Что ж, теперь даже повод сменить номер на двухместный будет. Спать на кровати с осколками от разбитой вазы крайне сомнительное удовольствие. Прячет драгоценный пакетик в карман джинс и выходит обратно в комнату, словно ничего и не было. Словно не он только что тут устроил странное представление.
— Я сейчас спущусь на рецепцию, попрошу дать нам другой номер. Сможешь просто подождать тут? — бегает по лицу Веры, не в силах остановить взгляд на чем-то одном. Так проще. Словно он пытается от неё же и скрыть всю правду, хотя сам требует честности.

+1

10

[indent] И как бы ни ждала она наказания, было какое-то мучительное удовольствие в этом прикосновении – чем оно могло закончиться? Ударом по лицу? Сжавшимися на шее пальцами? Если он заставит ее сделать еще несколько шагов назад, она упрется спиной в стену. Так ему будет проще схватить ее за шею и, может, приподнять над полом. Иаков смог бы совершенно точно, Иоанн – наверняка. С ней уже происходило такое… однажды или не единожды. Иосиф бы придумал что-нибудь поинтереснее. Для их разговоров по душам он всегда придумывал что-нибудь поинтереснее. Потому что для Иоанна или Иакова она могла быть предательницей, вещью их брата – но только для Иосифа она была его собственным творением, которое пыталось выйти из-под контроля. Как много меняет одна мелочь.
[indent] Пальцы Иоанна ощущаются более явно на ее шее, но не затрудняют и без того тяжело дающегося ей дыхания – он почему-то все еще не делает ничего, чтобы ее наказать, и мучительная ласка продолжается. А затем… все заканчивается, и она шумно вздыхает, прижимаясь к груди брата и как будто растеряв всякие остатки своего и так жалкого мужества. Рыданий нет, только по щекам тихо сбегают слезы облегчения, их выдает быстрое и шумное дыхание, и Вера стремительным движением обнимает его, вцепившись тонкими пальцами так, что не сразу и оторвешь. А может, он и не будет отрывать ее от себя? Прижимаясь к нему, она чувствует щекой приятную ткань, которая даже на ощупь кажется дорогой, вдыхает его запах и впервые с того момента, как в их жизнь ворвался озлобленный помощник шерифа, чувствует себя в безопасности. Странно… Иоанн стоил того, чтобы его бояться, и его действительно боялись – было за что. Здравомыслящий человек сказал бы, что эти объятия ни на секунду не гарантируют ее безопасности, что Иоанн из той породы, которые без тени смущения чередуют ласку с болью, сбивая с толку и запутывая. Она уже давно не была здравомыслящей. Иоанн был ее братом, он был гораздо лучше, умнее и сильнее ее, она чувствовала себя рядом с ним, как птенец под крылом взрослой птицы. Она разжала пальцы – только для того, чтобы погладить его по спине. Он сильнее ее, но и ему сейчас плохо, и на нем лежит груз такой тяжести, которую она и вообразить себе не способна. Она тоже нужна ему, пускай и не способна никого защитить, и она нужна ему не плаксивой размазней, которая ждет, когда ее спасут и помогут – она нужна ему сильной, и решительной, и уверенной, такой, какой была, пока их семья не распалась.
[indent] Она не стала беспомощно цепляться за него, подняв на него заплаканные глаза и виновато улыбаясь: какая же она глупая, снова у нее глаза на мокром месте. На несколько секунд, нежно улыбнувшись, Вера прикрыла глаза, наслаждаясь этим прикосновением – и снова посмотрела на Иоанна. Как она могла бросить свою семью? Как она могла бросить его? Как она могла думать, что он жесток, и что он причинил бы ей незаслуженную боль? Он показал ей, как он справедлив, показал ей, насколько терпеливым может быть, показал, что готов прощать те ее проступки, которых она сама безумно стыдилась. Он сам не знал, насколько на самом деле был добрым, он прятал это так глубоко в себе, что даже она почти поверила в надетую им маску. Сейчас ей казалось, что вдруг снова вышло солнце и осветило их двоих и уготованный им тяжелый путь. То солнце, которое порой светило из его глаз.
[indent] – Да. Да, Иоанн. Я буду очень стараться.
[indent] Про себя же Вера с уколом горечи, отравлявшим этот нежный, исцеляющий ее момент нежности вспомнила об Иосифе. Так ли он будет к ней добр? Такие ли слова подберет, чтобы сказать о ее поражении? Так ли прикоснется к ней? Так ли будет смотреть? Иосиф всегда выглядел более взвешенным и спокойным, чем его младший брат, так почему ей казалось, что она не дождется от него такого же легкого и нежного прощения? О, она знала. Иосиф был и взвешеннее, и спокойнее. Если он решит, что она виновата, он будет наказывать ее так же – взвешенно и спокойно, будет воспитывать свое творение. Нет… Нет, он простит ее. Он всегда понимал ее, он умел прощать.
[indent] Ей хотелось сказать Иоанну что-нибудь еще, подобрать слова, чтобы выразить, какой он понимающий, и как она признательна ему, но пока она молчит, он сначала оставляет ее, а затем поддается вспышке ярости, тех, которые так пугают людей. Она вздрагивает – от его рыка или от резкого звука? Даже успевает зажмуриться, прижав руки к груди, замерев. Он опасен, ты же помнишь это, Вера? Он всегда был опасен. Не для нее, нет.
[indent] – Иоанн, – позвала она, но слишком тихо, чтобы он остановился или отозвался. – Иоанн, – на этот раз громче, но щелчок замка двери, ведущей в ванную, почему-то очень ясно говорит ей: она не дозовется. Она может стучать в эту дверь, но он откроет ей только тогда, когда сам посчитает нужным.
[indent] Бежать. Надо всего лишь подойти к двери и выскочить вон. Забыть про гитару, потому что собственная жизнь гораздо ценнее. Исчезнуть на улицах этого города, а затем – исчезнуть из города вообще, сбежать в другой конец страны. Сейчас. Прямо сейчас. Она замерла на месте, переводя взгляд с входной двери номера на дверь ванной. Сделала шаг, затем другой. Она знает, зачем он заперся в ванной – или, по крайней мере, догадывается. Она знает историю Иоанна и знает все эти привычки: она видела их не раз у других людей. За дверью ванной комнаты зашумела вода, и Вера сорвалась с места. Иоанн страдает гораздо сильнее нее, и она нужна ему.
Ее сердце разрывалось от боли и невыразимой нежности, которая уже сама по себе причиняла ей боль – такой острой она была и так глубоко вонзилась в нее. Когда он, наконец, открыл дверь, которой отгородился от нее так быстро после их воссоединения, она сделала быстрый шаг и взяла его за руку, надеясь, что ее слабые пальцы удержат его, если он не пожелает остановиться. Он был ее братом, и его боль заставляла ее страдать.
[indent] – Посмотри на меня, мне в глаза, Иоанн, – шепнула она и мягко коснулась его лица свободной рукой, не заставляя, но надеясь направить его взгляд. – Пожалуйста, – она не просит – она умоляет его не прятать глаза, не скрываться и не сбегать от нее прямо сейчас. – Пожалуйста, скажи мне правду. И не смей мне врать, слышишь? Лучше ударь меня, но не ври, – шепот сменился звенящим и дрожащим голосом. Она гладит его по волосам, смотрит на него с болью, сжимает его пальцы своими. – Ты снова начал? Что на этот раз, Иоанн?
[indent] Собственную боль всегда можно перетерпеть – или умереть, если тебя хотят убить, но чужая боль гораздо хуже, потому что ее нельзя унять, нельзя забрать себе, чтобы облегчить мучения дорогого человека, даже если жаждешь этого всем сердцем. Она прильнула к нему, на этот раз и правда вцепившись так, что ему пришлось бы отрывать ее от себя с мясом, чтобы освободиться, сжимаясь так, как будто она была готова не разжимать рук даже под его ударами – или как будто и правда пыталась дотянуться до его боли и забрать хотя бы часть. И она вжимается в его грудь лбом, прижимается губами, исступленно шепчет:
[indent] – Я все сделаю, все, только, умоляю, брось это. Я боюсь за тебя, ты мне нужен.
[indent] Говорить об Иосифе или Иакове? Нет, можно все испортить. Она не знает, что он думает о старших братьях сейчас, и она может говорить только за себя, и плевать на них, ведь он видел ее глаза, чувствовал, как она хватает его за руку – как будто прямо сейчас может потерять его, как будто он выйдет за дверь, и она больше никогда его не увидит.
[indent] – Пожалуйста…

C'mon, c'mon, don't leave me like this

Отредактировано Faith Seed (06-06-2018 01:55:15)

+1

11

Он слышит, о чем просит сестра. Он понимает, о чем именно она хочет знать. Хмурится, быстро облизывая пересохшие губы, и упрямо смотрит куда угодно только бы не ей в глаза. Ему стыдно. А должно быть хорошо и легко. Так почему же все так перевернулось, вывернулось наизнанку и сейчас ему еще хуже? Это все не так работает, не должно это играть против него, не сейчас. От обиды хочется выть. Кто знает, может он и воет. Он уже не очень хорошо отдает себе отчет. Его все еще не отпустили накатившие эмоции, всего слишком много и мало.
Она могла уйти.
Она точно хотела уйти.
Ты сам хотел, чтобы она ушла. Хотел ли?
Умом Иоанн прекрасно понимал, что сил в сестре не хватит, чтобы его удержать. Он с легкостью может её поднять и просто переставить на другое место, если уж на то речь пошла. Но, то с какой «силой» она держала сейчас его за руку. Словно приковали. Не сбежать. Не так. Или? Тяжело сглатывает ком, что стал поперек горла, и чуть дергает головой в попытке отогнать приятное марево, что постепенно начинает затягивать сознание.
Жизнь как заезженная пластинка.
Жизнь как приятное и легкое головокружение от запрещенных веществ.
Жизнь как чертов сквозняк.
Жизнь как бесконечный поток кошмаров.
Жизнь как вечная борьба.
Я боролся, но я слишком устал, чтобы бороться.
Еще немного и ему станет лучше, его отпустит и затянет в сладкие и мягкие объятия безразличия. Ему не будет дел до переживаний и тревог, ни духота, ни голод не будут его беспокоить. Пусть этого хватит лишь на пару часов, пусть это уймет всю дрожь и боль в теле. Он готов платить любую цену. Ему сложно без брата, ему сложно без семьи. Весь этот антураж вокруг лишь раздражает глаз, играет на оголенных и раздраженных нервах. Ему нет дела в каких туфлях сидит та девка на рецепции, нет дела какую ему выдадут машину на прокат. И сколько стоит глоток виски в самом модном баре. Ему плевать на эти мелочи.
Он потерялся. Словно выбило пробки, а на небе ни единой звездочки, чтобы помочь отыскать дорогу домой. Он слепо тычется в стены и глухо скулит по ночам от страха и боли. Он не хотел тогда умирать, он не хочет умирать. Никто не хочет умирать. Он слишком любит эту жизнь, слишком любит...
Быть может именно в этом его проблема. Всегда все слишком. И порой это слишком играет не в его пользу. И ему стыдно признаться. Что он скажет той, которую так же как и его трясет от страха? Не расстраивайся, будем дрожать вместе? Это неправильно. Он должен заботиться. Теперь он должен заботиться обо всех.
Вера одна из немногих кто поинтересовался у него как он. Первым разумеется был Иосиф, но лишь потому что его он встретил раньше, так уж сложилось. Не столь важно на самом деле.
Прятаться нет смысла. Он не сумел спрятаться от себя, так как может пытаться спрятаться от других? От тех кто смотрит прямо в душу в попытке вытащить из тьмы. Ему от стыда хочется провалиться под землю. Слабый. Никчемный. Он сам себе такой не нужен, с чего вдруг думать, что кто-то захочет спасти его? Иллюзии и мечты, которые очевидно подкидывает воспаленное сознание.
Ты снова начал? слова больно бьют. Снова. Слабый, такой слабый и ничтожный. Иоанн мягко сжимает руку в своей, горько улыбаясь. Он не может сказать. Произнесет все вслух и это окажется правдой. А он же так, не всерьез, просто чтобы было немного легче, чтобы не болела голова и не казалось, что весь мир рухнул, а выстоять сил совсем не осталось. Он закончит когда, будет нужно, он сможет. Ему хотелось бы в это верить всем сердцем. И они вдвоем понимают, что это наглая ложь. Не сможет. Будет держаться пока не выпустят брата, а там... да будь, как будет. Он почти, что морально готов к разочарованному взгляду брата, идеал которого отдаляется от него с каждой секундой. Он никогда не будет ему ровней. Как бы сильно не старался, каким бы умным и успешным ни был - он всегда будет в его тени. Брат. Продолжает отравлять его жизнь. Медленно, но верно, совсем этого, наверное, не подозревая. Намеренно он так никогда не поступит, Иоанну хотелось бы в это верить.
И это странно, потому что объятия крепкие, настолько крепкие, что ребра неприятно начинают ныть, давая знать о недавних травмах. Ему плевать. Пусть болят. Пусть идут трещинами и ломаются на мелкие осколки.
Она рядом. И наверняка на этой почве может, а скорее всего и возникнет конфликт, но он не отдаст её Иосифу обратно. Да, дурно так говорить о человеке, словно вещь, которую можно дать на недельку другу и потом забрать, поставив обратно в шкаф. Он не отдаст её потому что... потому что не хочет отдавать. Он не будет делиться. Она Иосифу не нужна. Найдет другую, обучит всему, а старшему Сиду так вообще нет до девушки особого дела.
— Не бойся, все будет хорошо. Я обещаю, все наладится, — методично и как-то для самого себя успокаивающе гладит Веру по волосам, смотря куда-то в одну точку на стене. Он не говорит когда всё наладится. Может через месяц, а может и год. Он не хочет думать о датах, цифрах, и прочей ерунде, от которой лишь нервное истощение.
— Так просто нужно. На некоторое время. Совсем немного. И все будет как раньше. Даже лучше. Сможем что-то сделать лучше, сами станем лучше, да? — голос совершенно бесцветный, он выжег себя изнутри, а заполнять пока что нечем.
— Но, мне, правда, нужно попросить о замене номера. На кровати осколки от вазы. На полу осколки от вазы. Вокруг одни осколки... Давай лучше сядем, мне немного нехорошо, — уже ближе к правде. Ему очень нехорошо по многим на то причинам. Он не умрет, но, по ощущением — прямо сейчас это и собирается сделать. Чуть надавливает на плечи, мол, отпусти, я не убегу и осторожно держа за запястье, тянет за собой на диван. Положение тела в пространстве читается слишком плохо, потолок и пол совершают фантастически кувырки, отчего начинает мутить. Шумно выдыхает и прикрывает глаза, откидываясь на спинку дивана. Голова ватная, такие же кажется и все остальные конечности. Он уже не совсем уверен, есть ли у него руки или ноги. Да, конечно же, есть. Но, для проверки все же приоткрывает один глаз и смотрит на колено и собственную руку, что вольно лежит на диване рядом. Шум в голове утихает. Этот безумный сумбур из мыслей и чувств идет на спад. Он такой глупый.
Его бы в дурдом на принудительное лечение, а так оно скорее всего и было бы, знай Хадсон о том, что ему удалось пережить встречу с Джошуа. О, она бы наверняка приходила и корчила ему рожи, радостно рассказывая о том, как она сказала «Да» новым возможностям. Она бы все перевернула. Осквернила смысл слова. Смысл его веры. Надо было отнять у неё жизнь пока была возможность. Хмурить и недовольно мычит.
— Мы должны доверять друг другу. Не только мне. Иосифу и Иакову тоже. Мы — семья. А они чужаки, которые вздумали, будто бы могут разрушить нашу семью, наш проект. Даже если у нас разногласия, мы не должны показывать что слабы. Надо было убить их всех, надо было ослушаться брата... его слова насквозь пропитаны горечью и злобой. Злобой от беспомощности. Это он сейчас такой смелый, далеко от брата, под наркотиками и с алкоголем в крови. А рядом с ним он никто. Он теряется, тушуется в одну секунду, прикусывая язык и обрывая на корню все свои порывы.

+1

12

[indent] Ей хочется скулить от страха и боли, которую он ей причинял. Нет, нет, она не ставила ему в вину его слабость, потому что никто не может быть сильным всегда, а Иоанн знал в этой жизни слишком много боли, у него была чувствительная душа, так чутко реагировавшая на все, что происходило вокруг. Винить его в слабости было бы жестоко и эгоистично, и все же он заставил ее испытать страх при мысли, что тогда, раз он не может, сильной должна быть она – и что, если у нее не получится? Что сделает с ней Иосиф, если что-то случится с его любимым младшим братом, и он узнает, что Вера была рядом и ничем ему не помогла? Он ценил своих братьев гораздо больше, чем ее, даже когда называл ее особенной, когда называл ее ангелочком. Разве она могла быть равной им троим?
[indent] Она не винит его, она понимает, что он чувствует, хотя и по-своему, и все, что он делает – он не виноват в этом. У него есть слабости – но она не считает его слабым. Он гораздо сильнее нее. И он совершенно точно не боится этого мира так, как боится она – о нет, Иоанн, в отличие от нее, слабой и жалкой, может сделать с этим миром и с людьми в нем все, что угодно. Она так и не спросила его, как ему удалось забрать ее гитару. Живы ли вообще те двое?.. И пускай он делает с ней что угодно, но она не выпустит его и не позволит ему сейчас уйти и бросить ее, потому что тогда на нее накатит уже не страх – настоящая паника. Она не верит его словам, но не будет этого говорить сейчас: незачем усугублять, ему и без того плохо. Ничего не в порядке, но теперь она боится не за себя – за него. Мысли метались в ее голове как перепуганные птицы, без какого-то порядка и системы, никак не развиваясь и ни к чему не ведя.
[indent] – Да, Иоанн, – ласково шепчет она, боясь лишний раз пошевелить руками, чтобы не дать ему стряхнуть ее, и поэтому трется лбом о его плечо. – Ничего еще не потеряно. Главное, что мы все есть друг у друга. Теперь мы только станем сильнее.
[indent] Она давно не говорила с такой страстью, вкладывая столько… веры в собственные слова. Сейчас ей нужно, чтобы он ей поверил, и даже не потому что среди всех прочих мыслей в ее голове, как в перебуженном шумом лесу, до сих пор бестолково мечется мысль о побеге. Не сейчас. Она не простит себе, если уйдет и бросит его, когда рядом нет никого, кто смог бы поддержать младшего Сида. Она никогда не любила убивать и к тому же, пускай она не просила об этой семье и об этой жизни, получается, что… семью не выбирают, ведь так? Девять лет – долгий срок. Их не перечеркнешь в одно мгновение.
[indent] – Осколки подождут, ничего с ними не сделается. Да, давай сядем.
[indent] Теперь она обеспокоена не больше – но с новыми красками, которые вспыхивают болезненной желтизной на раскрашенном красным холсте. И без того громко бьющееся сердце, уже не способное еще сильнее взвинчивать темп, продолжает колотиться в груди в такт новой мысли, новому страху: что, если это передозировка? Часть ее существа взвыла от ужаса, готовая бежать и прятаться. Иосиф раздавит ее, если что-то случится с его братом. Она не может позволить ему умереть, сама идея смерти отвратительна и невыносима, пожалуйста, нет! Она выпустила брата, продолжая цепляться за него – но он не выглядит так, как будто сможет сбежать от нее. Скорее он выглядит так, что его лучше поддержать на случай, если он не сможет дойти до дивана самостоятельно. Сумеет ли она удержать его, и уж тем более – дотащить? Об этом сейчас думать некогда. Вера с ногами забралась на диван, встала на колени, продолжая ласково гладить брата по голове, по плечам, по рукам. У него красивые пальцы. Как у Иосифа. Она прикоснулась тыльной стороной ладони к его лбу, покосилась на уже открытое окно.
[indent] – Как ты себя чувствуешь?
[indent] Потому что еще немного, и она решит, что пора расстегивать на нем ремень, чтобы не мешал дышать, и вызывать врача. По крайней мере, он говорит. Пусть говорит, пусть не останавливается. Нет, замолчал. Вера погладила его по голове еще раз и переплела его пальцы со своими, подняв его руку и на несколько секунд прижавшись к этим красивым пальцам губами. Пусть ему станет легче. Хуже всего, когда умирают красивые и умные – она не хотела этого для Иоанна.
[indent] – Мы справимся. Может… – она помолчала. – Может, мы не просто показали слабость? Может, мы были слишком разобщены и позволили сделать это с нами? Но больше не позволим. И он не позволит. Мы все учимся на своих ошибках, и никто не сможет нас остановить, пока мы вместе. Ох, Иоанн…
[indent] Не выпуская его руку, она села поудобнее и уткнулась в его плечо лбом. Иосиф будет доволен. Иосиф похвалит ее за то, что она помогла его младшему брату, не оставила его без заботы и поддержки, не оставила его один на один с собственными слабостями. Может, за это он простит ей ее трусость и ее временную слабость, закроет глаза на то, что она оступилась и подвела его. Если вообще узнает, конечно. Может, Иосифу вовсе незачем знать о том, что здесь случилось?
[indent] Как Иосиф может чего-то не знать? Тошнотворный страх выполз из глубин души. Она могла солгать кому угодно, могла солгать самой себе, но солгать Отцу – нет, немыслимо, глупо, потому что ему известно все, и лучше рассказать самой, чем быть наказанной за то, что пыталась что-то от него утаить.
[indent] – Что ты делаешь с собой? Зачем? – слез снова не было: было не до слез, или она просто не замечала эти слезы? – Ладно я – я была ни на что не способным и никому не нужным ничтожеством, и поэтому решила, что под кайфом все резко станет лучше – но ты! Ты умный, ты разбираешься в людях, у тебя образование, ты такой красивый, что достаточно улыбнуться, и по тебе уже будут сходить с ума, – ему одному из троих братьев и досталась настоящая, классическая красота. – Ты такой живой. Смелый. Сильный. У тебя есть свои слабости, но у кого их нет? Я вообще состою из одних только слабостей, – она тихо рассмеялась. – А ты стольково добился в жизни своим умом, столько смог преодолеть… Ты настолько лучше меня. Зачем, Иоанн?
[indent] Она не спрашивает его о том, что скажут старшие братья, если узнают, что он снова вернулся к прежним привычкам – не иначе взвывает к разуму дремавшая прежде женская интуиция. Незачем тыкать ему в лицо старших братьев, незачем пусть даже не нарочно, но сравнивать его с ними: так она только сделает хуже. С собой – другое дело. Себя не жалко. И к тому же…
[indent] Когда она проснулась от сна длиной в семь лет и оглянулась на свое прошлое, она подумала, что самой отвратительной ее ложью был рассказ о том, как она пришла в Проект. Или это все-таки было правдой? Отец сказал ей, что это было правдой, и можно сомневаться в чем угодно, но не в словах Отца, потому что только он знал истину. Но… Чем бы это ни было – сейчас эта история снова должна ей послужить. А потом… когда-нибудь… она вспомнит.
[indent] – У меня совсем небольшая семья, – проронила Вера, сжав его пальцы. Слова давались ей медленно и нелегко. – И я получила ее не просто так – я выстрадала эту семью. У меня нет толпы родственников, которых даже не вспомнишь сразу – всего-то три брата, но эти братья всегда оберегали меня. Я умею ценить то, что имею, для этого мне не нужно все потерять. Если вас не будет – рухнет весь мир, потому что у меня нет никого, кроме вас. Не лишай меня того немногого, что у меня есть.

Отредактировано Faith Seed (06-06-2018 01:49:56)

+1

13

На диване хорошо, мягко, тихо, спокойно. Лишь легкая волна нервозности ползет по позвоночнику. Никому нет дела до того как он, ему самом нет дела. Так почему Вера продолжает спрашивать? Продолжает требовать от него ответ? Закусывает губу, чтобы через минуту открыть глаза и взглянуть на сестру что сидит рядом.
Я слишком долго к этому шел,
Я вложил слишком много труда,
Я со слишком многим мирился,
Я слишком усердно над этим работал, чтобы сейчас так просто сдаться и опустить руки.
Это, правда. Семья сделала его слабее, позволила расслабиться и думать, будто бы теперь мир ни за что не нападет на него. Обществу все еще нет до них дела. Никто даже не пришел на шум битой вазы. Никому нет дела. Их тут убивать могли. Он мог тут убивать. Мало ли что вообще произошло. Но общество прогнило от и до.
— Иосиф был прав. Я был слишком самонадеянным, думал, — замолкает на минуту, а может и чуть больше в попытке прорваться сквозь густой туман, что блуждал по разуму, не давая долго сосредоточиться на чем-то одном. — Хотя нет, был уверен в том, что у меня все получится. Мне тогда показалось что еще немного, и я в самом деле сумею схватить за шею этого паршивца и все вернется на круги своя. 
— Плохо.  Меня раздражает этот номер. Меня раздражает чувство неопределенности, — недовольно произносит каждое слово. Такое вялое состояние совершенно некстати. Может он немного перестарался? Может, не надо было так быстро нырять в эту темную воду, а дать организму адаптироваться, привыкнуть хоть немного и лишь после увеличивать дозу? Но, он же даже сейчас ничего не отмерял. Так, на глаз да и только.
Иоанн совершенно точно знает что от него требуется, знает как нужно сделать. Он не один десяток раз вел дела и выигрывал их. Он был самым лучшим в чертовой Атланте, самым первым. Его либо любили, либо ненавидели, равнодушных никогда не было, оно и не удивительно. Сид всегда умел очаровывать людей, говорить нужные слова в нужное время, сладкая лесть? И пусть. Если это не вредит его делу, то почему бы и не пойти на такие риски?
Родители же вбили в его голову одну простую истину — его душа чернее ночи. Его никто и никогда не сможет спасти. Его никто не захочет спасать. И он им благодарен за это знание. Он научился спасать себя сам. Всегда сам. Никому не доверяй, не расслабляйся и не позволяй другим людям видеть твои слабости.
Иосиф пришел, чтобы спасти его. Ему было до него дело. Он хотел узнать его слабости и поделиться своими. Больше никаких секретов, никакой боли. Больше ничто и никто в мире не должны были разрушить их семью. Быть может никто и не разрушал, быть может, они сами все это сделали. Молча наблюдая за тем, как какой-то незнакомец все разрушает. Они все взрослые люди, но отреклись от ответственности, за свои действия, полагаясь на Отца. А теперь что же? Он позволил себе сомневаться и втянул в это и Веру. Так низко он еще не падал.
— Внешняя красота и внутреннее уродство, я все прекрасно знаю, — мягко берет её за подбородок, смотря прямо в глаза. — Даже ты меня боишься, понимаешь? И я не делаю ничего, что могло бы мне навредить. Это дрянь меня не убьет, но, хотя бы так, я могу засыпать. Ты ведь знаешь. Все видно в твоих глазах. Помощник ведь и тебя не обошел стороной, ведя за собой смерть за руку. Ты все еще помнишь как это страшно, когда кажется, что вот это и есть последняя минута на земле, а ты ничего в жизни не успел? И когда проваливаешься в тягучую темноту, в голове только одна мысль «и больше ничего не успею сделать». Забирает руку от лица Веры и делает пару глубоких вдохов. Вероятнее всего не самое лучшее решение. Насыщать кровь кислородом, который с еще большей скоростью разнесет все по крови. Ему плевать.
Никто не попросит остановиться.
Никто не сможет остановить.
Так может действительно лучше все оставить так, как оно есть?
Он ищет ответ на паркетной поверхности пола; ищет ответ на тяжелых шторах, что лишь слегка прикрывают окна. Ответ не приходит и в чудных тенях на потолке. В этой комнате нет ответа.
— Я не могу здесь находиться. Хватит, — уже более отчетливо рычит и поднимается через силу на ноги. Перед глазами все уперто продолжает шататься, словно он оказался на малюсеньком судне посреди серьезного шторма. Все грозиться в один миг перевернуться с ног на голову. Падать не хотелось. Хватается пальцами за стену и идет к выходу из номера. Он получит это чертов номер прямо сейчас и никто в мире его не остановит.
— В этом и есть проблема! — не выдерживая срывается на крик поворачиваясь корпусом к дивану, где осталась сидеть Вера. — Все только и говорят о том, какой я умный, смелый, харизматичный, сильный. Что я лучше многих! Но так ли это? А?! Посмотри на меня сейчас? Я похож на сильного человека? Или может быть на умного? Я устал! Сначала меня пытались убедить, что я недостоин спасения, каждодневно избивая меня и заставляя признаваться даже в том, чего я не делал. Меня заставили стать лучше остальных. Он проводит ладонью по лицу словно в попытке стянуть с себя усталость, а с губ срывается нервный смех. Голос ломается, кривится в неприятном и угрожающем скрипе.
А потом он замолкает так же резко как начал. Проводит рукой по волосам ероша волосы на голове.
Звонкая тишина после крика оглушает. Он злился не на неё, он пытался донести до сестры, что его спасать нет смысла. Он прекрасно расценивает свои шансы в этом мире. Он выживет, но вряд ли его душа хоть когда-то обретет покой. Не в этой жизни уж точно.
— Чтобы нас не потерять нужно бороться, а не трусливо сбегать при первой же опасности. Он больше не хочет подбирать слов, пытаться успокоить. Она не уйдет отсюда, а попытается сбежать, он все еще готов сделать все необходимое, даже если это будет подразумеваться использовать силу. Да что толку, если именно этого она и ждет от него и братьев? Смысл бить того, кто уже морально подготовился к насилию? Смысл её бить, если таким образом он станет на шаг ближе к родителям, который считали, что такие методы воспитания самые лучшие.
— Никто в мире не может отнять у тебя семью. Только ты сама можешь это сделать, — подходит к дивану и присаживается на корточки, беря её за руки. — И раз уж ты говоришь, что действительно получила эту семью не просто так, что это было тяжело, а быть может и больно. Тогда перестань бежать. И непонятно кому именно он говорит последнюю фразу. Себе в немой просьбе перестать бороться с прошлым, принять все как есть. Принять тот факт, что будет достаточно того, что они будут вновь все вместе рядом, а спасение. Он как-то переживет если «Врата Эдема» перед ним захлопнуться, главное помочь обрести остальным возможность уберечь душу от этого грязного.

+1

14

[indent] Иосиф всегда прав. Только когда об этом говорил Иоанн, эти слова звучали плохо, неправильно, как будто всегда добрый и справедливый Отец сказал что-то ужасное об Иоанне, что-то совсем далекое от правды, что-то унизительное и мерзкое. А этого быть уже не могло.
[indent] – Дурак, – негромко, но достаточно четко произнесла Вера, доверчиво глядя ему в глаза. Что-то поднималось в ней, туманом выплывало из самых темных углов души, складывало вместе осколки плотной скорлупы, разбитой с появлением помощника шерифа. Это что-то испытывало все меньше страха и называло Иоанна братом с убежденностью кровной сестры. Оно говорило спокойно и ласково. – Если бы я боялась тебя, я бы сидела вон там, в углу. Я бы закрывала лицо и старалась не привлекать внимания – я все еще помню, как это делается. Ты… резковат, может, даже способен ударить в сердцах, но это повод опасаться удара, а не бояться тебя. Увернуться, если ты потеряешь контроль, но не больше, потому что ты сам не будешь радоваться и гордиться этим. А ты… ты сам убегаешь, только выбрал для этого другой способ.
[indent] Да, она боялась, когда помощник шерифа пришел за ней. Да, она помнит это чувство – как и то, насколько ничтожной и жалкой почувствовала себя. Как когда-то прежде. Она стала новым человеком, переродилась – и это ничего не изменило, и она по-прежнему была всего лишь жертвой. Все эти годы, все ее старания – все было впустую, Иосиф ужасно ошибся, подарив ей новое имя и семью, она подвела ему и тем самым нанесла предательский удар, потому что он верил в нее. И там, под чуткой защитой своей семьи, она, может быть, изменилась внешне, научилась говорить так, чтобы ее слушали – но внутри осталась все той же слабой и беспомощной девчонкой. Помощник пришел и показал ей то, чего она не желала видеть: что она изменилась недостаточно.
[indent] Чуть надув губы, она отодвинулась от брата, в мыслях посетовав на его несдержанность и бешеный темперамент, от которого не знаешь чего ожидать – то ли он плакать собирается, потому что кому и что она может рассказать, то ли крушить номер и кричать от ярости. Поэтому она не стала удерживать его, перестала хвататься за расписанные татуировками пальцы и смотрела исподлобья. Это придавало ей вид упрямого и обиженного ребенка, она знала – и ее совершенно это не волновало. Можно подумать, Иоанн относится к ней не как к ребенку – это даже не смешно. Кто вообще мог бы относиться к тебе как к взрослой, Рэйчел? Посмотри на себя. Ты и есть ребенок. Детское выражение лица сменяется наложенным на лицо отпечатком боли – чужой, а не своей, той самой, которую нельзя утешить и нельзя забрать. Когда-то давно, когда ей не было еще и двадцати, она впервые почувствовала эту боль, и тогда же эта история исколола ей сердце так, что собственные печали и волнения показались глупостью, на которую ни к чему было даже обращать внимание, не то что лелеять их и носиться как с величайшей ценностью. Перенесенная боль измотала его, ее бедного Иоанна. У него, как и у нее, не было непробиваемой кожи, крепкой чешуи, чтобы спрятать от нападок хотя бы собственную душу. Она молчала, потому что он не ждал от нее ответов – он хотел говорить сам. Пусть говорит. Она спустила ноги с дивана, внимательно слушая, чуть хмурясь – и прикидывая, можно ли и правда отпустить его одного, если упрямому старшему брату, который уверен в собственной правоте, так уж хочется идти. На этот раз она не ухватилась за его руки – скорее позволила держать ее. Захочет отпустить – она не станет цепляться, раз ему это ни к чему.
[indent] Взгляд Веры – спокойный, уверенный, слегка высокомерный, а ее губы изгибаются в едва заметной улыбке.
[indent] – Ты ничего не понял, Иоанн, – ее привычный к пению голос теперь переливается интонациями и не собирается пресекаться, как было совсем недавно. – Ты сильный – и ты доказал это не раз. У всех есть свои слабости, и твои не делают тебя слабым человеком. Даже лучшие иногда поддаются отчаянию и унынию, потому что боль – часть нашего, человеческого, существования. Мы сомневаемся, боимся, трусим – но ты способен преодолеть это. Перенесенная боль ослабила тебя, но ты бы не стал тем, кто ты есть, если бы не смог с ней справляться. Иосиф всегда верил в тебя, даже когда ты поддавался своим слабостям. Он знает, что ты можешь отбросить их. Ты можешь все, но… – ее взгляд стал укоризненным, – не хочешь. Ты хочешь слушать других, когда они говорят тебе, какой ты хороший, чтобы ты мог спорить и доказывать, что ты гораздо хуже, что тобой нельзя восхищаться и тебя нельзя любить – чтобы снова слушать и слушать. А ты хоть раз думал о том, как больно смотреть на любимого брата, который так казнит себя и не хочет верить в твою любовь и веру в него? Которому нельзя помочь, потому что он не хочет принимать эту помощь и отталкивает тебя, и смеется над твоими словами? Ты пережил все, что случилось с тобой. Ты справился. Ты лучше многих. Сегодня ты выслушал меня и показал, что ты можешь проявить мягкость и понимание, что ты можешь прощать. Стали бы меня слушать наши старшие братья – или казнили бы сразу? Тебе мало? Какие еще тебе нужны доказательства? Или… – она на секунду опустила взгляд и кивнула собственным мыслям. – Ну конечно. Я ведь лгу. Всегда лгу, не так ли? Может, поэтому мои слова недостаточно хороши, чтобы их стоило слушать?
[indent] Уголки ее губ дрогнули в улыбке, но глаза не заблестели ни радостью, ни смехом.
[indent] Она могла бы сказать, почему сбежала, но это, наверное, останется тайной даже для сегодняшнего открытого и понимающего Иоанна. Это потому что роза пахнет розой, хоть розой назови ее, хоть нет. Потому что если сменить жаворонку оперение, он останется тем же жаворонком и не превратится куда там в ястреба – хотя бы в сорокопута. Жаворонок не изменит песню и не начнет насаживать пойманных мышей на шипы деревьев, потому что внутри он не изменился. Он не может ловить мышей. То, что она перестала быть Рэйчел Джессоп и стала Верой Сид, тоже ничего не изменило. Иосиф поднял с земли и пригрел маленькую, доверчивую птичку, но воспитывать из нее ловчего ястреба ему ни к чему, потому что именно такая как он и была ему нужна – маленькая, доверчивая, ласковая. Певчая. У нее был сладкий и нежный голос – а падать на добычу камнем будут другие. В ней ничего не изменилось – просто она сменила оперение. Так почему теперь ее упрекают в том, что она не ловчий ястреб, а всего лишь беззаботный жаворонок, перед которым открыли дверцу клетки?
[indent] – Я не оставлю тебя, Иоанн. Я совершила ошибку, но теперь я здесь. С тобой, несмотря на то, веришь ты мне или нет, считаешь мои слова правильными или нет, считаешь меня достаточно умной, чтобы понять, что ты за человек, или нет. Но я не знаю, со мной ли ты.

Отредактировано Faith Seed (06-06-2018 01:45:55)

+1

15

Резковат. Это забавное обозначение его открытому садизму. «Резковат» мысленно повторяет один, два, а может и все десять раз, крутя в голове это слово. Одурманенному разуму нет дела до какой-то конкретики; он цепляет смысл и слова из контекста, может доносить их в изначальном виде, а может вкладывать совершенно иной смысл этого слова или фразы. Иоанн это хорошо знает, именно поэтому пытается отмахнуться от этого «резковат» как от назойливой мухи, что мерзко жужжит над ухом.
Хорошо, пусть он резковат, но, боится она не его, а того что может произойти. С ним? С ней? Или с ними?
Сид не знает что ему на это ответить. Само собой, что он не будет рад тому что навредил Вере, ударил или покалечил её. Это было бы омерзительно и вряд ли бы он смог простить себе такое, как бы громко это не звучало, но это действительно так. Он никогда не поднимал на неё руку, никогда и не поднимет.
О да, способ он выбрал в самом деле другой, что толку бежать на трезвый разум, когда в ужасе всматриваешься в лица прохожих и видишь там лишь холодное равнодушие? Смысл бежать в другой город или штат? Ему поможет только другая планета, и то, нет никаких гарантий что сработает. Но, мечтать о прекрасном и далеком намного проще находясь под чем-то. Бежит? Да по скорости бега от проблем, он может стать одним из олимпийских рекордсменов. Только на финише не будет ждать медаль. Там будет глубокая яма в которой его и похоронят. Стоит притормозить. Сейчас ведь не было такой необходимости или была? Он недовольно хмурится, мысленно задаваясь этим вопросом.
— И как мы видим, — разводит руками, обводя комнату номера. — Далеко убежать у меня все же не получилось, — горько усмехается, отводя глаза в сторону.
Конечно он не понял. Ему сложно было понять, потому что он сам себя загнал в этот бесконечный круг. Создал свой собственный ад и как какой-то дурацкий хомяк бегает по кругу колеса с победным ощущением «ну вот и выход, еще немного». В то время как воспоминания из прошлого и детские страхи с остервенелой яростью накидываются на него со всех сторон. Кто-то больно пинает, кто-то бьет под дых выбивая весь воздух из легких, а кто-то «отгрызает» от него куски той оставшейся доброты и уравновешенности, вплетая вместо этого в кожу недоверие, злобу и паранойю.
Это звучит как приговор. Особенно начало. «Иосиф всегда верил в тебя, даже когда ты поддавался своим слабостям.» поверил бы сейчас? После стольких срывов, после того, как фактически весь проект остался на нем, а он, вместо того чтобы делать хоть что-то, скинул все на старшего брата, а сам ловит приходы в гостиничном номере. Стал бы Иосиф сейчас верить? Иоанну кажется, что тот даже не взглянул бы в его сторону, не то что заговорить. Ему слишком много кажется, он слишком много думает.
— Я... Всегда это «Я» когда дело ведь и не во мне вовсе, не сейчас уж точно Мне жаль, — отпускает её руки только, для того чтобы сесть обратно рядом на диване.
— Я был один и мне было страшно, а это, — он достает из кармана джин небольшой пакетик. — Это единственное что было со мной, когда начало казаться, что мир вот-вот и рухнет мне на голову. Поверь, я понимал что это вряд ли мне заменит кого-то из родных или сделает проблему проще, просто... ты ведь и сама знаешь, что в такие моменты становится проще. Можно сделать глубокий вдох не боясь задохнуться от страха.
Кидает эту дрянь куда-то на кофейный столик и проводит руками по волосам зачесывая их пальцами назад, после чего переводит взгляд на Веру. Он видит в ней семью, видит верного друга, видит того, кто поймет и не бросит. Он не должен в ней сомневаться, как и в её словах. И не сомневается. Иоанн не уверен может ли доверять сам себе, но никак не сестре, которая просто испугалась и сбежала. Как он вообще мог такое ляпнуть? Она ведь не от них сбежала. Она испугалась того, что успел натворить шериф со своими людьми. Потому что они были слабы, самонадеянны и не видели реальных проблем, ограничивая свой взгляд лишь на победах, при этом полностью игнорируя неудачи и плохой опыт. А так нельзя было делать. Нельзя закрыть глаза и думать, что стал невидим для монстра. Монстр то, он всегда рядом, он прямо внутри тебя, от этого нельзя сбежать.
— С тобой. Просто... мне нужна будет твоя помощь и это будет не легко, понимаешь? Следующая неделя станет для меня адом, если, когда, я слезу с этой дряни. И если, ты не хочешь оставаться – я пойму. Можешь вернуться домой, там тоже есть достаточно работы. Или... — он замолкает, откидываясь на спинку дивана и смотря себе под ноги. Если он это произнесет, то все это будет правдой, все будет по-настоящему и сказанного уже не изменить. Хочет ли он это говорить? Должен ли? Она его семья, он нашел её не просто так, но, он же видел какой счастливой была Вера в том баре. Пусть и потом у неё были проблемы, но, там она была собой и не собой одновременно. Там она была у всех наведу, но каким-то образом умудрялась спрятаться от всего мира. А он все это разрушил, отнял шанс на новое начало.
Да, ему несомненно хотелось бы взять её за руку и вернуть в Хоуп, но, тянуть против воли? Убеждать в том, что она не имеет права. Что ей должно быть стыдно за такое простое желание побыть человеком без ответственности за другие жизни? Он ведь сделал то же самое, просто иным способом и только.
— Или, я ничего не скажу Иосифу. Ты сможешь вернуться в тот бар или какой-то другой, заняться музыкой, жить своей, настоящей жизнью, не неся груз ответственности на плечах. Ты не подумай, я люблю своего брата всем сердцем, но, он фактически отнял у тебя твою жизнь, отнял личность, пусть и спас от наркотиков. Но, разве такова должна быть цена? А можно поступить еще иначе. Брата все равно не выпустят через неделю, этот процесс займет какое-то время и может, ты могла бы, ну знаешь попробовать как это, жить обычной жизнью? Я не скажу ничего Иосифу, а ты тогда сможешь понять чего в самом деле хочешь от жизни?
Иоанну не кажется эта идея настолько уж ужасной, ему не кажется, что он кого-то отталкивает или прогоняет; он никого не придает и не разрушает семью. Он дает выбор, пока еще не поздно, пока еще есть реальный шанс все изменить и сделать так, как то велит не разум, а сердце. Потому что сейчас, он слушает не разум, а сердце. Он слишком много отнял у этого мира, слишком многих убил, но, тянуть на самое дно за собой Веру он не хочет.

+1

16

[indent] Она могла бы сказать ему, что у нее тоже не вышло убежать далеко, но он видит это и сам. Это он нашел ее и вернул ей прежнее душевное равновесие и прежнюю уверенность в себе. Вера мельком, не без удивления подумала: и тех двоих она боялась? Отдавала им деньги, на которые они не имели права, позволяла угрожать ей и прикасаться к ней, хотя могла бы даже без Блаженства найти тысячу и один способ сладко отомстить? У нее лицо и голос ангела – самым простым вариантом было бы найти себе такого защитника, от которого попятятся те двое, а это, право слово, элементарная задача, потому что они не самые внушительные противники. Владелец бара попытался помочь ей, а ведь она даже не делала никаких попыток очаровать его – требуется самая малость, чтобы получить контроль над ситуацией. Иоанн наконец-то вернул ей ее саму, потерявшуюся в море страха и одиночества.
[indent] Он сам не понимает, сколько в нем качеств, достойных любви. Наверняка ведь пропускает ее слова мимо ушей, как все люди, которые ведут себя так же, как сейчас Иоанн – они вычленяют те слова и дают им то значение, в котором хотят их слышать. Она знает, как это делается, и она сталкивалась с этим не раз. Если он не захочет слушать эти слова, она найдет для него новые. У нее нет образования, нет опыта – но никто не отнимет у нее живого ума, быстрого языка и всех прочитанных книг. Вера погладила брата по руке, когда он сел рядом. Укоризна и печаль из-за того, что ей не верят и считают лгуньей, быстро сменилась прежней лаской и готовностью понять и принять.
[indent] Ты ведь и сама знаешь. Коротко дрогнуло где-то в районе желудка – и она вспомнила темную комнату и руку с пальцами, так похожими на пальцы Иоанна. Эти пальцы держат шприц, и игла медленно входит в кожу напрягшейся до онемения руки. Ее руки. Что потом? Спокойствие, наслаждение, радость, безмятежность. Боль, ужас, беспомощность, отвращение к себе, страх смерти, а потом нежелание жить. Ты ведь и сама знаешь. Тианептин. Секобарбитал. Диазепам. Флуоксетин. Кокаин. Диаморфин. Скополамин. Что из этого было тогда, в тот день (утро? вечер? ночь?), который она помнит? Она должна была умереть, особенно когда они перешли к затейливым сочетаниям, изысканным дуэтам – и были моменты, когда ей хотелось умереть. И она умерла, чтобы возродиться. Она взмахнула крыльями и взлетела над этим миром. Как ангел.
[indent] Говорить нечего. Она знает все сама, не так ли, Вера? Или тебе не хватит наглости произнести эту ложь здесь и сейчас? Она еще раз погладила брата по руке, проводив взглядом прищуренных глаз брошенный им пакетик, и посмотрела на Иоанна полными любви и доверия глазами. Он молодец. Разве можно им не гордиться? Она улыбнулась, кивнув.
[indent] – Разумеется, я понимаю, – она понимает его как никто другой, ведь это она прошла через такой же кошмар, и это она поддалась такой же слабости и вынуждена была расплачиваться за это. Когда-то ее семья не оставила ее в этом непрекращающемся ночном кошмаре, а теперь пришло время вернуть этот долг. – Я знаю, что это такое, и как это тяжело, – и, совсем как раньше, когда они жили в их маленьком раю, она открыто улыбнулась ему и на несколько секунд обняла за плечи, делясь своей непоколебимой уверенностью в нем.
[indent] Конечно, она останется с ним – не может быть и речи, чтобы она бросила его в таком ужасном положении совсем одного. Она не знает, как там сейчас Иаков, но точно знает, что необходима здесь и сейчас, и если Бог захотел, чтобы она встретила именно Иоанна, а не их старшего брата, значит, так и должно быть. Она уже хочет сказать Иоанну об этом, но слова застревают где-то в горле, не долетев до губ, и нежная улыбка постепенно исчезает с ее лица, а сама она перестает прикасаться к брату и гладить его по руке – ее руки снова прижимаются к ее груди. Теперь она смотрит на него как будто с легким непониманием – но с куда большим беспокойством, потому что такие слова не должны произноситься, и даже думать об этом лишний раз не стоит. Он неосмотрителен, раз говорит с ней об этом, он не понимает, о чем говорит, не понимает, какими последствиями это грозит, хотя ему вряд ли угрожает хоть что-то, чего не скажешь о ней, он не понимает, ничего не понимает!
[indent] – Как ты можешь так говорить о нем? – она широко распахнула голубые глаза, и теперь в них не только беспокойство, но и капля предательского страха. Что, если он испытывает ее? Наверняка он испытывает ее, ее веру и ее преданность, да, он не захотел просто поверить ей и решил посмотреть, что она скажет, если он предложит ей бежать. И как он может говорить такие вещи об Отце? – Он подарил мне новую жизнь, когда я умирала, – ее слова истекают любовью, как едва зажившая и снова вскрытая рана. – Я была ничем, а он… – она обвела комнату взглядом, как будто ища слова, чтобы выразить, насколько великим был дар Отца. – Он дал мне семью. Цель. Возможность приносить пользу и помогать другим – мне, которая не могла помочь даже самой себе. Он показал мне, что этот мир полон любви и радости. Как он мог что-то отнять у меня, если у меня ничего не было?
[indent] У нее был трезвый рассудок, пока она не встретила его. Не это ли отнял у нее Иосиф взамен на свою любовь и понимание?
[indent] – А ты говоришь о нем так, как будто он причинил мне зло, – это было больше, чем просто зло, Вера. Это было величайшим даром в жизни, Рэйчел. Сперва не было ничего, кроме пустоты и тьмы, а потом Иосиф создал свет, и землю, и небо. Он создал для нее целый мир. – Нет, нет, – она вскочила с дивана, качая головой и пятясь, – ты не мог этого сказать. Это неправда. Я, наверное, просто неправильно тебя поняла. Какая же я глупая, – она рассмеялась, но смех уже не казался таким легким и веселым.
[indent] ТЫ НЕ ЗНАЕШЬ, ЧТО ОН СДЕЛАЕТ СО МНОЙ, ЕСЛИ УЗНАЕТ. ТЫ НИЧЕГО НЕ ЗНАЕШЬ, ТЫ ДАЖЕ ПРЕДСТАВИТЬ СЕБЕ НЕ МОЖЕШЬ. ТЫ НИЧЕГО НЕ ПОНИМАЕШЬ! КАК ТЫ НЕ ПОНИМАЕШЬ, ЧТО ОН ВСЕ РАВНО УЗНАЕТ, ПОТОМУ ЧТО ОТ НЕГО НЕЛЬЗЯ НИЧЕГО УТАИТЬ!
[indent] Лицо Веры скривилось, она сжала губы, не давая себе заплакать и давя поднимающийся панический страх.
[indent] – Зачем ты так со мной? – жалобно сказала Вера и всхлипнула, обиженно глядя на него. – Я пошла с тобой, я сказала тебе все, что ты хотел знать! Зачем ты это говоришь? – она несколько секунд хватала воздух ртом, как будто задыхалась, а затем выкрикнула: – Ты ничего не понимаешь! Неважно, что ты скажешь ему, а что – нет!
[indent] Она закрыла рот руками, глядя на него в ужасе, который бился в клетке ее тела как испуганная, рвущаяся на свободу птица. Она не должна была этого говорить. Она не должна говорить так об Отце.
[indent] Как она могла быть такой глупой, чтобы вдруг решить, будто она сможет сбежать от Иосифа? Он – ее создатель, он знает ее мысли и ее стремления даже лучше ее самой. Он всегда с ней, даже если на самом деле находится далеко.

Отредактировано Faith Seed (06-06-2018 01:44:10)

+1

17

Конечно же, она знает. Они вдвоем знают, как это сложно противостоять соблазну, только вот разница в том, что Вера все же была в этом плане сильнее. Город соблазнил её свободой, а не новой клеткой и иллюзией побега. Она действительно тянулась к свободе в то время как Иоанну было проще в замкнутых рамках разума. Проще загнать себя, чем осознать, что перед тобой открыты все двери. Стоит лишь распрямить плечи, сделать глубокий вдох и смотреть так, словно весь мир принадлежит тебе одному. Раньше так и было. Раньше он никогда не сомневался в этой просто истине. Но в те времена он мог лишь брать и требовать, тогда он не умел отдавать. Как оказалось это гораздо интересней. И что же сейчас? Он пытался дать Вере свободу? Пытался ей вернуть прежнюю жизнь? Что он вообще делает? Этот вопрос застревает острой иглой в мозгу, не давая ему покоя.
Он нестабилен, он сам как чертов Коллапс - скажи то не так и будет взрыв. Она такая же. У судьбы определенно свой прогнивший юмор. То его обнимают и так тепло улыбаются, то на него орут. Отлично!
Ему ведь хотелось от неё эмоций, хотелось дерзости? Так вот же все это, вот оно наконец-то себя проявило во всей красе. На губах играет насмешливая улыбка, даже крича, она все еще похожа на ребенка. Для полноты картины ей бы театрально топнуть ножкой и громко тяжело вздохнув приложить руку ко лбу теряя сознания от его слов. Ему нравится. Ему весело.
— Он отнял у тебя право выбора. Знаешь, когда выбор стоит между смертью и быть кому-то должным, но живым, — Иоанн руками изобразил весы, показывая что одна сторона перевешивает другую очень сильно. — Выбор и вовсе не стоит, — он улыбается совершенно беззлобно. И ему понятна её реакция, отчасти, не вся. Он вообще никогда не был хорош в том, чтобы действительно слушать и вникать. Работа не в счет, там он считывал человека и прошибал его по слабым местам. О, он знает, что слабое место сестры — свобода. Знает, но, не давит. Хотя со стороны оно видно так и было что поделать, от привычек длиною в жизнь порою сложно избавляться.
— Любви и радости? Если мир действительно ими полон, то, почему мы чуть не погибли от рук незнакомца? Почему, Вера? — он смотрит внимательно в глаза. Без попытки затравить или унизить, без попытки заткнуть ей рот. Ему нравится этот спор, нравится живой ум сестры и её уникальная возможность смотреть вглубь проблемы. В этом она была так похожа на Иосифа, но, чему тут удивляться? Брат её обучил, сделал своим Вестником не просто так.
— Я скажу тебе почему. Потому что за любовь, радость и другие вещи нужно бороться. Всегда есть выбор. Я выбрал легкий путь ухода от проблем, нашел утешение в наркотиках, алкоголе... Смысл в том, что всегда есть выбор. Ты не выбирала эту семью, не выбирала этот путь сама. Он не дал тебе никаких альтернатив, не позволил быть просто собой в коммуне, нет. Он взял тебя под свою опеку, убедил нас с братом — ты теперь член семьи. И мы все тебя оберегали, потому что нам так велел Отец, не беря на себя ответственности.
И он поднимается с дивана, подавляя в себе все самое нехорошее, подавляя желание, быть может, повысить голос или вовсе уйти из номера хлопнув дверью. Она не хочет слышать. Она закрывает разум от перспектив — это обижает.  Но, подходя к сестре фактически в упор, он просто крепко её обнимает, поглаживая успокаивающее по голове.
— Потому что вижу, что ты этого хочешь. И тебе не нужно бояться, он никогда не узнает, если ты не захочешь, понимаешь? Маленькая, хрупкая, напуганная Вера, которая боится гнева Отца больше чем Коллапс, о котором он так много говорил. Она боится и того, что самый старший из братьев её не простит за побег. Но, смысл в том, что даже если они и монстры — они на её стороне и обижать будут тех, кто станет на её пути, но никак не её саму.
— Я даю тебе возможность. Право выбора. И ты вольна поступать, как знаешь, — мягко обхватывает её лицо, требуя чтобы, она смотрела только ему в глаза. Там нет насмешки, а в словах никаких уловок. Вера права. Иосиф учил их помогать людям, спасать из души. Это он и делает прямо сейчас, в эту минуту и в этом душном номере, который является для него клеткой. Он не хочет закрывать её вместе с собой, он хочет посмотреть на то, как она расправит крылья и покажет себя во всей красе.
— Для тебя это просто возможность сказать «Да» чему-то новому. «Ибо ужасное, чего я ужасался, то и постигло меня; и чего я боялся, то и пришло ко мне» помни об этом.  Иосиф тебя не осудит, он все поймет и просить. Потому что он верит в нас. Он верит в тебя, и никогда не сомневайся в его любви и милосердии к тебе, — и он мягко целует её в лоб. Вера в безопасности, ей не нужно бояться ни внешнего мира, ни кого-то из семьи. Он рядом с ней, он ей поможет, а потом... потом Бог всех рассудит за их деяния и слова. И если Вера не захочет, он не расскажет о ней брату, не заикнется даже о том, что видел в городе и отпустил.
Не преследовал он цели отыскать и найти. Просто счастливая случайность, которая дает им, двоим возможность выбрать. Он свой выбор сделал, он дал ей прощение, дал любовь и поддержку, позволил выбрать. Теперь все в её руках.

+1

18

[indent] В ответ она может только снова и снова мотать головой, разбрасывая по плечам светло-русые волосы. Он не понимает, он говорит об этом неправильно, смотрит на это неправильно. Отец спас ее, жалкую и ничтожную, не позволил ей умереть. Может быть, она и не просила его о спасении, может, бывали времена, когда она, напротив, молила о смерти, но все это далеко не так просто, как пытается показать Иоанн.
[indent] – Тогда он должен был оставить меня умирать, только чтобы не лишать меня права выбора, – тихо и кротко возразила Вера. – Если бы он поступил так, он бы просто не был Отцом.
[indent] Спасти чужую жизнь – значит, оставить спасенного в неоплатном долгу, потому что за такое просто нечем платить, потому что даже если бы она спала на полу, ловя каждое слово и каждое желание Отца, она бы никогда не смогла отдать этот долг. И есть даже нечто большее в спасении жизни – это тончайшая связь, которая протянулась между Отцом и ней. Она могла бы отплатить, только если бы сама спасла Иосифу жизнь – но куда ей, ничтожной? На самом деле он не нуждается в ней, в его власти перевернуть этот мир, особенно если рядом с ним его братья, а она… она радует, отвлекает от тяжелых мыслей, утешает, поддерживает. Но спасти такого, как он – это не по ее силам.
[indent] – Мир невозможен как без радости, так и без печали, – еще одна мягкая, сдержанная улыбка из тысяч ее улыбок, которые сменяют друг друга как в калейдоскопе, отличаясь только в мелочах, в оттенках. – Но если он заставил нас испытать боль, это еще не значит, что весь мир состоит из одной боли. Иногда зло, глупость, упрямство, презрение, невежество побеждают – но это не значит, что надо повернуться к миру спиной и закрыть от него свое сердце, стать глухим к тому хорошему, что есть вокруг… ах, Иосиф сказал бы об этом лучше меня.
[indent] Она жалела сейчас, что Отец не с ними: он объяснил бы все гораздо лучше, и понятнее, и проще, и красивее, чем она. У него был данный свыше дар говорить, находить правильные слова и отворять сердца. А говорить пришлось ей, глупой – и не будет ничего удивительного в том, что Иоанн оспорит ее слова. Она – всего лишь маленькая наивная девочка, а он – ее старший, куда более умный и опытный брат.
[indent] Ей хочется прижать руки к лицу, закрыть ладонями уши, чтобы не слышать ужасных, больно ранящих слов, которыми ее осыпает Иоанн – неужели он не понимает, как это больно? Неужели он не понимает, что уже одна мысль об обмане Иосифа, который никогда не предавал ее и всегда был рядом, причиняет ей боль, и что своими словами ее милый брат словно бы вырывает из ее сердца давно укрепившуюся в нем любовь к единственной семье, которая у нее была? Говорит, что это не любовь, что они просто должны были оберегать ее, потому что этого хотел Иосиф?
[indent] Хватит, пожалуйста, хватит, замолчи, перестань меня мучить.
[indent] Она дрожит как от холода, когда Иоанн снова, второй раз за этот вечер, обнимает ее. Нет, она не понимает, что он говорит ей, и как он может так говорить вообще. На самом деле ничего не понимает он, но не потому что не пытается или не хочет понять ее – просто ему никогда не понять, какую власть имеет над тобой человек, который сначала разрушил тебя до основания, сровняв с землей любое напоминание о том, кем ты была прежде, а затем кропотливо, любовно создал новую тебя. Перед Иосифом она словно вскрытый механизм, и он может сделать с ней что угодно. Ей снова хочется беспомощно расплакаться, когда Иоанн так ласково говорит с ней. Лучше бы кричал. Он ведь не лжет ей, не издевается, не пытается поймать на отсутствии преданности и желании сбежать. Тогда она бы знала, что ей делать, тогда не испытывала бы и тени сомнения, а сейчас… никто не подскажет ей, не направит, не укажет правильный путь – все сама. Она может уйти, и она верит – Иоанн не проронит и слова, не попытается выдать ее тайну, по крайней мере, сделает для этого все, ведь Иосиф по-прежнему его старший брат, который сделал для него гораздо больше, чем она слезливая девчонка. Она может остаться – и она должна остаться, потому что это будет единственно верным решением. Стыдись! Однажды ты уже предала собственную семью, но теперь у тебя есть шанс все исправить, и есть шанс, что этот проступок будет прощен. Что еще у тебя есть, кроме семьи? Что тебе делать со свободой, которой ты не в силах распорядиться, Рэйчел? Она может уйти – и оставить Иоанна в одиночестве, в страшной, смрадной, липкой тьме, из которой нет выхода, только если тебя не возьмут за руку и не выведут  к свету. Она может остаться – и тогда все будет как прежде, и она будет под защитой своей семьи, и Отец рано или поздно снова будет с ними, и она будет чувствовать его заботу и его гордость, как ободряющее прикосновение. Она принадлежала ему. Она была сделана по его меркам. Вариантов ответов – множество, но ей надо выбрать только один. Выражение глубокого несчастья схлынуло с лица Веры, уступив место спокойной уверенности – или ее видимости. Не о чем думать. Она позволила своему эгоизму, своему самолюбию поднять голову, хотя дело сейчас было совсем не в ней. Она позволила ему смутить ее. Она погладила брата по щеке.
[indent] – Сейчас важно не это, – она не знает, простит ли ее Иосиф, сможет ли понять, что его любимица вырвалась из-под его опеки, сможет ли смотреть на нее так же, как прежде, если узнает, что она натворила, будет ли она для него такой же чистой, как прежде, но это – не то, о чем она должна думать в первую очередь. – Если я оставлю тебя сейчас, я не прощу себе этого. Я просто не могу бросить тебя одного. Ты протянул мне руку помощи, а я после этого повернусь к тебе спиной, просто потому что меня поманила свобода и отсутствие всякой ответственности? Никому не станет лучше, если я так поступлю. Даже если ты выставишь меня за дверь, ты не избавишься от меня так просто, – она здесь. Она с ним. А свобода… свобода может подождать еще немного. Но что случится с Иоанном, если однажды она, воспользовавшись сегодняшней его слабостью, исчезнет? – Ты хотел сменить номер. Хочешь, я схожу с тобой?

Отредактировано Faith Seed (06-06-2018 01:42:15)

+1

19

Какие бы страшные вещи не происходили в его голове - это все мелочи. Все не имеет значения, не сейчас уж точно. Потому что он «глух» он не хочет слышать, видеть или понимать. Он не затем совсем недавно заперся в ванной, чтобы сейчас вот так просто позволить всему тому негативу, переживаниям и прочим, в самом деле нехорошим вещам пролезть в голову.
Он все это пытался вытравить. Да, крайне своеобразным способом, но все же пытался. Попытка убежать и закрыться не кажется ужасным проступком, за который ему обязательно должно быть стыдно. Стыд глупое чувство, которое зачастую портит слишком многое. Ему не стыдно. Ему может быть будет стыдно. Ему точно будет стыдно. Сейчас же - лишь глухая головная боль, что с каждым ударом сердца отдает по вискам, словно там поселились два дятла и цель у них на этот вечер одна - добить Сида.
Иоанн не согласен с тем, что мир не состоит из одной боли. Он сам проверял. Трогал, сжимал, ломал. Боль - это все что у него всегда было и будет. Боль отрезвляет рассудок, помогает открыть разум и сердце, отчистить душу. Боль - это спасение. Без боли нельзя обрести покой. Какой толк в победе, если ты даже не почувствовал ритм игры?
О, они всей семьей ощутили тот сумасшедший ритм, который задал им отряд шерифа. И в груди все еще горит огонь, он все еще жаждет мести. Смерти каждому кто приложил руку к уничтожению их детища. Иоанн не прощает. Он не добрый Отец, который будет сердиться, но, все же найдет в себе силы простить. Он может просить Веру, может простить брата за то, что тот допустил такую серьезную ошибку. Но их? Нет. О, нет, нет, нет. Он найдет каждого, кому удалось выжить. И заставит их признаться в грехах. Он очистит их души даже от самых мелких, незначительных богомерзких деяний.
И ему в самом деле так приятно слышать, что, несмотря на такую прекрасную перспективу. На реальную возможность упорхнуть из клетки, Вера решает остаться с ним, рядом.
Не потому что должна, не потому что боится его гнева или Отца. Просто потому что она сама этого захотела. И он слукавил бы, если бы сказал, что не рад этому выбору. Теперь должно стать немного легче, теперь то будет проще. Пусть не сразу, но все же, верно? Они будут идти вместе к цели. Он поможет ей, а она ему. Они справятся, и большой город больше не сможет их сломать, рассорить или соблазнить всем тем темным, что уже лезет через край.
— Было бы замечательно, — Иоанн тепло улыбается сестре, смотря прямо в глаза. Они смогут, и Он будет ими гордиться.

+1


Вы здесь » Crossover Apocalypse » Конец пути - начало нового » The Highest Cost


Рейтинг форумов | Создать форум бесплатно © 2007–2017 «QuadroSystems» LLC