Это была не ее жизнь, как бы ей не было жаль оставлять Слэкджова и его ребят, да еще и подобным образом. Тогда она была глупой и молодой, она горячо любила его и думала, что готова провести с ним всю жизнь, она думала, что быть бандиткой – это для нее, что она прекрасно смотрится в этой роли.Читать дальше.
Вверх страницы
Вниз страницы

Crossover Apocalypse

Информация о пользователе

Привет, Гость! Войдите или зарегистрируйтесь.


Вы здесь » Crossover Apocalypse » Я тебя ни на кого не выменял » I won't crucify the things you do


I won't crucify the things you do

Сообщений 1 страница 7 из 7

1

— I won't crucify the things you do —
John Seed & Joseph Seed & Faith Seed
[Far Cry 5]

https://i.imgur.com/taT6sWP.png

— Описание эпизода —

He can't rewrite the agro of my furied heart.
Отец снова на свободе, и им надо объединиться, потому что помощник не оставит их в покое. Но что если это был знак? Что если они все заблуждались - даже Отец?

+2

2

Это уже походило на какой-то глупый, даже местами детский самообман. Если закрыть глаза, мир и проблемы не исчезнут, ты не исчезнешь. Но, кажется именно этой тактики они всей семьей решили придерживаться. Делай вид, что ничего не происходит и быть может все станет как-то само на свои места. Если бы все было так просто.
На то, чтобы освободить брата ушло полтора месяца, с двумя вполне себе серьезными слушаниями и попытками то поставить заоблачную суму заставы, то и вовсе нацепить на брата браслет, мол, еще одна дурная выходка и ему, в самом деле, крышка. Наверное хорошо, что Иоанн не привык идти на компромиссы и принимать подачки. И плевать ему от кого те были. Или все будет именно так, как он того хочет или... в общем, так или иначе, а этого «или» все же удалось избежать. Да, из дела Иосифа этот арест к сожалению не исчез по щелчку пальцев, но, учитывая род его деятельности - разницы никакой. Никаких потерь, ничего страшного. Люди в него верили и будут верить, а добраться до личного дела. В общем, беспокоиться теперь уже не о чем, а это самое главное.
Ему сказали приехать к одиннадцати утра, чтобы забрать брата. Новое начало или продолжение старой жизни? Кажется, каждый из них изменился и уже никогда не станет прежним, хотя бы потому что никто и не хочет становиться прежним собой.
На экране телефона ровно 08:00. В комнате стоит приятный полумрак, солнце светит еще стеснительно слабо, не пытаясь нагло проникнуть сквозь щель между тяжелыми шторами. Будильник звенит ровно через минуту, Иоанн быстро его отключает и лениво тянется на постели. На соседней кровати еще мирно спит Вера. Она точно так же как и младший Сид нервничает и волнуется. Может, все же стоило рассказать брату о том, что и его любимая Вера пережила встречу с помощником?
Спускает ноги на холодный паркет проводя руками по волосам, и упираясь локтями в колени прячет лицо. Может и стоило бы. Но, она ведь попросила держать это втайне. Словно все еще сомневалась и думала над тем, не принять ли ей предложение про новую жизнь. Он бы не рассказал. Просто потому что считает это правильным. Но, у них ведь тоже между собой была договоренность, верно? Пока он не принимает ничего - она остается рядом. Он держался, почти неделю. Пять с половиной дней, а потом после посещения брата сорвался заглянув в какой-то богом забытый гадюшник. Закинулся прямо там и поехал обратно в гостиницу. Поверила ли она тогда, что он просто устал и хочет спать? Кто знает, он бы не поверил. Он себе мало верил, особенно в последнее время, когда протягивая руку вперед, прямо, как сейчас, он наблюдает за мелкой дрожью в пальцах.
Тут нужна не любовь и понимание. Тут нужна строгость. Да, он само собой, боялся и не хотел её потерять, но, страх упасть перед глазами брата обратно на самое дно пугал сильнее. Именно поэтому он выработал себе некий график: за два дня до встречи с братом он не принимал ничего, после позволяя себе расслабиться. Сейчас же он продержался три дня и кажется, это была его самая большая ошибка. Теперь то Иосиф будет рядом, теперь он сам все заметит и поймет, ему больше негде прятаться. Паршиво.
Ровно в девять им должны доставить завтрак из ресторана и свежий кофе. Как прожить этот час, Иоанн попросту не знал. Крайне неохотно поднявшись с постели, он все же заставляет себя сходить в душ перед едой, потому что потом желание это делать в разы упадет. Потому будет желание просто сдохнуть. Его уже ломает. Благо контрастный душ помогает привести голову в относительный порядок, теперь дрожь в руках пропала, а кофе и вовсе должен сотворить чудеса с организмом.
— Просыпайся, — Иоанн мягко гладит сестру по плечу. — Скоро принесут завтрак и мне нужно будет ехать. Тебе нужно проснуться к нашему приезду. Он явно будет удивлен, а может и разозлиться за то что, я утаил от него правду, не знаю, — мужчина увлеченно ведет монолог уже застегивая пуговицы рубашки, оставляя три верхних нетронутыми. Ему слишком удушливо будет, слишком не комфортно. Хорошо что такую нервность все еще можно списать на волнение.
— Скоро мы вернемся домой, — говорит таким тоном, словно это какой-то приговор, а не приятная новость. Про курение они ничего не говорили, да и это самое безобидное из его увлечений на данный момент. На балконе его обдувает приятный свежий ветер и ощущение того, что петля на его шее медленно затягивается, пусть и на какой-то миг, но все же исчезает. Не сказать, что сигареты как-то помогают, но, эта привычка дает ему легкое ощущение стабильности. Он курил и там, в Хоуп, прокуривая порой комнату до ужасного состояния. Пару раз они с братом даже спорили по этому поводу. Тогда победило упрямство Иоанна.
Вернувшись в номер, он удобно умастился в мягком кресле, вытягивая ноги вперед и прикрывая глаза.
— Волнуешься? В смысле, я вот очень нервничаю. Хотя бы потому что знать не знаю, что нас ждет потом, — на губах появляется мягкая улыбка. Да, разговоры это именно то, что помогает ему отвлечься от всего темного, что так подло проникает в голову, стоит лишь звенящей тишине поселиться в комнате.

Он уходит за час до назначенного времени. Ехать недолго, так что так или иначе, а ждать придется сидя в машине. За это время можно все обдумать и решить. Поставить уже себе вопрос «А что же делать дальше? Куда идти?» хотя, кажется, что даже того времени в дороге может оказаться слишком много. Один на один с собой. Это страшно. Наверное хорошо, что именно в этот момент, именно в этот день Иоанн не может позволить себе облажаться, сделать какую-то дикую глупость. Сегодня все будет хорошо.
— Я рад тебя видеть вне стен того ужасного места, — он крепко обнимает брата, действительно радуясь тому факту, что семье более ничего не угрожает и порог недоверия им удалось преодолеть. Он очень рад, что весь этот кошмар остался позади. Об остальном сейчас даже и не тянет думать.
— Уверен, ты хочешь нормально отдохнуть: принять душ, поесть и выспаться. Мы сможем вернуться домой, когда ты захочешь, — выпуская из крепких объятия, говорит младший Сид, все еще не рассказывая о том, что в номере ждет Вера. Будет ли это хорошим сюрпризом? Время покажет. Сейчас он вряд ли сумеет предугадать реакцию старшего брата на такую тайну.
Город уже проснулся и похож скорее на шумный улей, нежели на хорошо продуманный и построенный муравейник. Пробки немного раздражают, отчего Иоанн лишь нервно стучит пальцами по рулю, внимательно следя за дорогой.
— Слушай, — тянет он как нашкодивший ребенок, который точно знает, что получит от старших. — Я ведь так и не попросил у тебя прощения за то, как вел себя. Мне правда очень жаль, что я позволил себе сомневаться в тебе и твоих решениях просто, — нервно покусывает губы, чуть хмурясь. — Джош все методично и целенаправленно уничтожал, убивал наших людей. А ты не позволил ответить ему тем же. Понимаю, у тебя были на то причины и ты вовсе не обязан мне что-то объяснять, но, тогда мне показалось, что ты позволил ему это сделать со всеми нами.
До гостиницы они добираются относительно быстро и благо, без каких-то внезапных проблем. Им это сейчас было бы очень некстати. И это так глупо, чувствовать, как сердце, словно сошедшее с ума бешено бьется в груди, когда они подходят к номеру. Да — это определенно самое глупое, что можно чувствовать. Словно еще секунда и наступит самый настоящий Коллапс. Именно тот, о котором и говорил брат. Как он среагирует? Что скажет ему? А Вере? Будет ли он на кого-то из них злиться или же облегченно вздохнет, радуясь тому, что потери оказались такими минимальными?

+2

3

И когда я заблужусь и не смогу ничего различить на этой земле,
Ты дашь мне надежду.


Семья - это то, за что Иосиф всегда так неистово цеплялся. Он пытался удержать всех вместе, но вместо этого только наблюдал, как они все ускользают от него, утекают, словно песок сквозь пальцы. Растворяются в земле, и нет ни малейшего шанса собрать их вновь. Он почти свыкается с этой мыслью, пока находится в заключении первое время. Так легко переживать один одинаковый день за другим, когда и не живёшь вовсе. Он без конца думает только о том, как его люди раз за разом приносили вести о погибших. Младший брат, малютка сестра, старший. Три столпа, на которых стояла вся его жизнь. Он цеплялся за них так, как некоторые утопающие не цепляются за спасательный круг. И всё равно каждую ночь, что проводил в тюремной камере, думал о том, что не давал им прочувствовать это, не был предельно откровенен, прятался за какими-то вечными делами и заботами, урывками находя время на семейные ужины на ранчо младшего брата. Что имеем, не храним.
Он влачил себя из одного дня в другой без особого желания продолжать дышать. Да и зачем? Голос молчал, значит, он Господу больше не нужен. Он не слышит его уже долгие месяцы своего заключения, и, честно говоря, перестал ждать. Зато не унимались мысли. Может быть, стоило прекратить все попытки существовать. Может, стоило давно что-то с собой сделать - в тюрьме подобное происходит, никого таким не удивишь, но почему-то не хватало сил. Будто бы всё ещё надеялся. Всё ещё чего-то ждал. К своему собственному удивлению, дождался.
Он дождался новостей о том, что его братья живы. Он до сих не может в это поверить, даже встречаясь время от время с Иоанном. Ему кажется, что всё происходящее - какой-то отвратительный, психоделический сон. Вселенная будто бы издевалась над ним, давая надежду, чтобы вновь её отобрать. Но он уговаривал себя поверить в лучшее. Он верил. И воздалось ему за веру.
Но он не верит, что покидает эти серые стены, ставшие давно привычными. Он будто бы успел забыть, что где-то за пределами этой территории с людьми, которые потеряли всякую надежду на свободу, существует реальный мир. Мир, в котором нет места жалости и слабости. Придётся научиться функционировать в нём снова. Придётся заново привыкнуть к правилам игры. Придётся очень многое сделать перед тем, как возвращаться обратно в Хоуп.
И сама эта мысль вызывает множество вопросов. Как ему возвращаться? Как вести за собой паству к спасению, веру в которое он, кажется, совсем утратил за это время? Как говорить об этом даже с братом? Он не знает. Он ничего больше не знает. И оттого только страшнее закрывать глаза. Он не хочет встречаться больше со всеми своими страхами. Так почему же так сложно сделать шаг навстречу желанной свободе? Почему так тяжело покинуть эти глухие к чужим страданиям стены?
Иосиф не думает об этом. Вещей у него с собой нет, поэтому к машине он идёт уверенным, спокойным шагом. Игнорирует желание торопиться, оставить всё произошедшее позади, чтобы никогда больше не вспоминать.
Оно позади. Всё позади. И сейчас важнее придумать, что именно им всем делать с будущим. Ведь без Голоса оно слишком туманно.
- Я безумно рад тебе. - объятия младшего брата - спасательный круг, в который он с готовностью вцепляется.  Он обнимает Иоанна так крепко, как может, радуясь тому, что всё теперь действительно в порядке. Они со всем смогут справиться. У них точно всё получится, если действовать сообща. - Я не могу описать, как счастлив быть сегодня здесь. Не сомневался в твоих способностях ни на минуту, но не мог отделаться от мысли, что власти окажутся изворотливее. - сложно поверить, что позади остался потенциальный пожизненный срок. Им не раз и не два удавалось договориться с представителями властей, не раз и не два находили способ обойти все законы и порядки штата на пути к своей цели, но в этот раз, о, в этот раз всё было куда сложнее. И всё из-за видео. Одного-единственного видео. Поэтому он так не любит всю эти современные технологии. От них одни проблемы.
- Я никогда не смогу расплатиться с тобой за это. - обнимает ещё крепче и хлопает по спине благодарно. - Я никогда не смогу вернуть тебе этот долг, дорогой брат. - целует младшего в обе щеки, улыбаясь. - Но я сделаю всё, что в моих силах. - в машине, наконец, можно выдохнуть, можно позволить себе перестать держать спину ровной, он усаживается на сиденье рядом с водителем и пристёгивается, буквально вжимаясь в спинку. Сегодня всё закончилось, но сколько всего им ещё предстоит в ближайшем будущем?
- Ты не должен просить прощения у меня. - пробки, пожалуй, вторая худшая в мире вещь после мобильных телефонов, раздражает неимоверно, но он просто наблюдает за тем, как Иоанн стучит пальцами по ободку руля нервно. - Не нужно, правда. Я всё понимаю. Любой бы засомневался на твоём месте. Я сомневался. - он не знает, нужно ли говорить младшему о том, что никакой Голос он более не слышит. Он ещё сам не знает, что делать с этим осознанием. - Я винил себя каждый божий день, когда думал, что вы мертвы. Я ненавидел себя. Я хотел отомстить. Хотел сделать ему так же больно, как он сделал больно всем нам. Но не смог. Он запретил. Он сказал пожалеть мальчишку. Он…у Него были другие планы. - потирает пальцами переносицу, устало трёт лицо. Боги, он действительно бы не отказался сейчас от прохладного душа и сна, крепкого впервые за долгое время.
Гостиница выглядит великолепно, тут нечего сказать. Он даже нисколько не удивлён, что младший выбрал подобное место для своего пребывания. Он молчит всю дорогу до номера, смотрит по сторонам не потому, что действительно интересуется интерьером, а потому, что почему-то кажется важным запомнить каждую деталь.
Проходит за младшим внутрь номера и замирает прямо на пороге, потому что не верит своим глазам. Да и разве возможно тут поверить, когда он видит перед собой маленькую Веру, целую и невредимую?
Он не сдвигается с места долгие несколько секунд, переводит взгляд с младшего брата на сестру, начиная понимать, что, судя по всему, у Иоанна были причины не говорить о том, что и Вере удалось избежать гнева помощника шерифа. С этим он разберётся позже. У них будет достаточно времени, чтобы со всем разобраться. А сейчас…
Сейчас он делает один шаг, а потом и второй, и третий навстречу младшей сестре. Смотрит на Веру несколько мгновений прежде, чем притянуть к себе, заключить в объятия.
- Разве может быть что-то чудеснее, чем узнать, что вся моя семья в безопасности?

+2

4

У нее были свои причины просить Иоанна молчать о том, что она все еще жива. До самого последнего дня она надеялась вопреки всякому здравому смыслу, вопреки всему в ней продолжала зреть мысль о побеге, об исчезновении: Иоанн больше не будет один, а Иосиф справится с поддержкой брата куда как лучше ее, ничтожной. Больше она ничего не будет должна и сможет… Боже, как наивно, дорогая. Ты сама понимаешь, как это наивно. Но была и иная причина, по которой они с Иоанном хранили ее тайну – и об этой причине она стремилась рассказывать ровно столько же, сколько и о первой. Время может сыграть не в ее пользу. Чем дольше Иосиф знает о том, что его любимая куколка жива, тем больше времени он получит на размышления – и никто не может обещать, что эти размышления будут в ее пользу. Неважно, что решил Иоанн – повелителем всей ее жизни был Иосиф, и только ему в действительности решать ее судьбу. Поразмыслив и сложив все, что ему известно, он может прийти к выводу, что она виновна, что она не оправдала его ожиданий, что теперь все, что ее может ждать – это заслуженное наказание и забвение. Значит, она не даст ему этого времени. Она не позволит ему заменить ее, потому что она принадлежит ему, и так будет всегда.
Иоанн согласился на ее условия, когда она предложила ему свое полное доверие – ровно до того момента, как он предаст это доверие. Она не собиралась ничего у него отбирать, не собиралась контролировать его и следить за каждым его шагом. Она верила в него. И теперь она не была уверена, что доверилась ему не зря. Она… просто не знала, что ей думать. В ее прекрасном и таком благородном плане был изъян: она сама будет выглядеть паршиво, если после всех своих слов о доверии и принятии начнет въедливо проверять его. И все это не отменяло того, что он нуждался в ней. Нельзя оставлять человека в одиночестве, когда вокруг нет ничего, кроме темноты: вернувшись, можно просто не найти его в этой темноте. Она думает об этом каждый раз, когда ложится спать – но она всегда быстро проваливается в сон.
Странно, но в эту, последнюю ночь, ей не снился Отец. Ей снились качели. Она раскачивалась все сильнее и сильнее, взмывала в небо, видя совсем рядом свежую древесную листву. И еще она знала: как только она попытается совершить полный оборот, ветка дерева подломится, и она рухнет прямо вниз. Детская площадка незаметно сменилась скалой почти на самой вершине горы, и слезть с качелей можно было только остановившись, потому что она смотрела в ту сторону, где открывался потрясающий вид – и бездна, до самого подножия горы. Острые скалы и сухие, пахучие кусты можжевельника. Если она не затормозит, ветка сломается. Но она не пытается затормозить – она взлетает все выше и выше. Еще один раз, и…
Сон исчез, стремительно уплывая из ее памяти, и Вера открыла глаза. Она не вздрогнула: с чего бы ей вздрагивать, когда ее всего лишь будит заботливый брат. Теперь ей кажется: она слышала звонок будильника, что-то такое было на границе слуха, когда она раскачивалась на качелях во сне.
– Да. Да, я встаю, – она сонно улыбнулась и потерла пальцами глаза. Но говорила она уже не слишком сонно. – Прости, что и тебя втянула в это.
Иоанна-то за что? Если Иосиф будет недоволен, то недоволен ими обоими, и что с того, что это была ее идея – молчать до последнего? Она была неправа, очень неправа в этом, но ничего не могла поделать.
Домой. Вера ободряюще улыбнулась брату, но на деле чувствовала себя не слишком уверенно. Короткая коса растрепалась после сна, и расплетенные волосы выглядели неряшливо, когда она тряхнула ими, выбираясь из-под одеяла и мурлыча себе под нос одну из множества новых для нее песен, которые она не слышала, живя со своей семьей. Умывшись, Вера вернулась в комнату и забралась на подлокотник кресла, в котором сидел Иоанн.
– Разумеется, – она смущенно улыбалась. – Все идет так, как должно идти. Мы снова будем вместе, а когда мы вместе, мы сильнее.
Тогда почему же так больно колет где-то пониже сердца при мысли о том, что она могла исчезнуть, но так и не сделала этого? Значит, она сделает это сегодня, ведь Иоанн больше не один, а Иосиф не знает, что она жива. И Иоанн просто не скажет ничего о ней, потому что если он скажет, то Иосиф будет недоволен и им. Ему же лучше не говорить, не так ли? А две постели – мало ли с кем мог жить Иоанн, пока не вернулся брат? Поэтому она отдает ему всю любовь и всю ласку, на какие способна, поддерживает его и смотрит восхищенно. Никто кроме него не смог бы вытащить Иосифа. Ее брат делает невозможное – как можно им не восхищаться?
Когда дверь номера закрылась за ним, Вера замерла, прислушиваясь, и отсутствующий взгляд остановился в одной точке – шаги брата она перестала слышать очень скоро. Она не бросилась бежать сразу – она подошла к зеркалу в ванной и принялась приводить себя в порядок, бережно прочесывая пушистые светлые волосы и подкрашивая глаза и губы. Иоанн мог оставить что-нибудь и вернуться – что будет, если поймет, что она хочет сбежать? Незачем ему это знать.
Еще немного. Теперь… да, теперь можно собираться.
Уходить страшно. Еще страшнее понимание того, что это – уже навсегда. Иоанн пощадил ее однажды, во второй раз не пощадит даже он. Сможет ли она сбежать и скрыться? Она подняла гитару и маленький рюкзачок, где лежало самое необходимое – да и не много у нее успело появиться после побега. И неужели она больше никогда их не увидит? Иосиф – неужели она сама отталкивает его? Отрекается от него? Хочет забыть все, что он для нее сделал? Ей не хватает его, и это – самое страшное. Ее сжимающееся от страха заячье сердце рвется из груди всякий раз, когда его нет рядом. Она обхватила пальцами дверную ручку и снова прислушалась. По коридору кто-то шел, и Вера отшатнулась от двери, сбросив рюкзак, готовая притвориться, что просто хотела открыть кофр. Шаги миновали, а сердце все еще стучало где-то под горлом. Нет. Тихо. И у нее еще есть время. Вера снова взяла рюкзак, крепче сжала пальцами ручку кофра, открыла дверь и вышла в коридор.

Когда дверь номера открылась, она неловко поднялась на негнущиеся ноги, попыталась сдвинуться с места, но не смогла, остановилась, не дойдя до братьев. Дышать было трудно, сердце оглушительно колотилось в груди, и она смотрела на Иосифа со смесью любви и страха и не могла оторвать глаз. Ее взгляд мечется по его лицу, по всей его фигуре. Тюрьма никого и никогда не украшает, и ее глупое сердце сжимается от жалости. Ему сейчас нужна забота, как и Иоанну. Как она может оставить их обоих?
Noli me tangere. Она – Мария Магдалина, верная последовательница, кающаяся блудница в алом и белом, и сейчас она упадет на колени и протянет к нему руки, но не сможет прикоснуться. Noli me tangere. Он остановит ее. Или вырвет одежду из ее пальцев. А затем он исчезнет навсегда. Noli me tangere.
Ноги подломились, когда она почувствовала крепкие и надежные руки Иосифа, когда вцепилась в него слабыми пальцами и разрыдалась ему в плечо. Она всегда легко плакала. Она младшая сестра, и ей это простительно, зато они рядом с ней кажутся еще более сильными, стойкими, серьезными. Старшие братья. Она не была уверена, что сможет стоять самостоятельно. Она подняла голову и принялась покрывать поцелуями его лицо. Отец снова здесь. Отец здесь, с ними, и теперь все будет хорошо. Пускай будет что будет. Пусть он накажет ее, если посчитает нужным, только бы не оставлял.
– Как хорошо, что ты снова с нами. Я ужасно боялась…
Она разжала пальцы и протянула руку к Иоанну, улыбаясь ему сквозь слезы. Нечего ему стоять в стороне. Гитара стояла на прежнем месте, там же, где была до ухода Иоанна, а рюкзак – он всегда валялся то там, то тут. Ничто не выдаст ее малодушной попытки сбежать. А потом они вернутся домой, и рядом с ней по-прежнему будут три ее брата, и ее хрупкий, пошедший трещинами мир восстановится. Страха нет. Она больше не знает, что такое страх.
– Я так вас люблю.

+2

5

Все происходящее словно сон, словно ядовитая пелена, что застилает мозг унося куда-то далеко от реального мира и всего что твориться в комнате. Он не знает как реагировать, не знает что ему думать и что делать. У него была цель вытащить брата — он её достиг. Пусть и идя на не совсем законные ухищрения, пусть вновь травя собственный организм только бы не спать больше чем двое суток и крепко держаться на ногах. А что же сейчас? Он все еще не слез с употребления наркотиков, он все еще продолжал врать Вере, а теперь и Иосифу нужно будет врать? От таких мыслей по спине пробегает ледяной холодок. Сам виноват, сам загнал себя в эту ловушку. И ведь Вера ему помогла бы, поддержала бы как и обещала. А что же он? Испугался? Да. Да, ему было страшно. Ему и сейчас страшно оттого и сердце бешено стучит в грудной клетке, словно в попытке проломить ребра и выбраться на свободу. Свобода не поможет. Свобода губит и он тому яркий пример.
— Ну теперь то точно все будет иначе, да? Все вместе, все живы. Уже что-то, — усмехаясь, отвечает, хотя понять не может что будет иначе. Слишком уж часто он себе мысленно задавал этот вопрос.
Внезапно где-то внутри что-то словно ломается. Он чувствует себя не то что чужим, а явно лишним не только в данный момент, но и в этой семье. Что он им может сейчас дать кроме очередного потока проблем? Он верит в брата, но, вот в Бога с каждым днем, часом, минутой и секундой все меньше и меньше. Словно кто-то перевернул песочные часы и в верхней части осталось совершенно мало песчинок. А что будет, когда последняя упадет? Мир, который он знал вновь рухнет? Явно не так, как было при встрече с помощником. В висках неприятно стреляет. Ему нельзя подавать виду, все можно списать на волнение и плохой сон. Он справится. Увы, но, справится, ведь врать Иоанн умел слишком хорошо для того, кто относительно недавно требовал от всех правды.
Он крепко обнимает свою семью, но, внутри, кроме бьющегося в хаотичном танце страха — ничего. Легче оттого что брат теперь знает что и Вере удалось выжить не стало. Это был все еще ложь с его стороны. Проклятое вранье тому человеку, который никогда его не обманывал. А разные взгляды на жизнь и некоторые моменты, ну пусть, люди ведь все разные и это все еще не преступление и грех.
В комнате слишком душно, в голове какой-то хаос, а тело начинает нещадно ломать. Он просчитался, думал, что вытянет столько дней на одних только сигаретах, как же. Разрывает крепкие объятья, совершенно не удивляясь тому факту, что у Веры вновь глаза на мокром месте. В какой-то степени это даже мило. Она совершенно другая. Иоанн внезапно ловит себя на мысли, что она совершенно не вписывается в компанию монстров, которых так ласково называет семьей. Да ладно, он давно уже привык, сжился с этой мыслью. Святые люди не пытают других в бункере вынуждая что-то признать, святые не топят грешников, святые не закрывают глаза на грехи своих людей. Ему было удобно этим прикрываться, было удобно верить пока верил Иосиф. Но, он еще в машине понял по голосу, видел по уставшим глазам брата, что, кажется, и у него самого появились сомнения во всем, что они делали. И что тогда дальше? От мыслей о туманном будущем голова начинала еще сильнее болеть, вызывая лишь в младшем Сиде раздражение. Он не будет как глупый подросток прятаться от Иосифа по углам чтобы покурить. Они не один раз уже это обсуждали на ранчо. Сейчас же нечего обсуждать, ему просто надо и пускай одобрения от старшего он за это не получит, пусть. Он заслужил. А еще нужно разобраться с тем, чтобы снять дополнительный номер. Две кровати не проблема, проблема в том, что теперь их трое, а заранее он почему-то об этом не подумал.
— Я пойду воздухом подышать, а потом, наверное, стоит сходить и снять еще один номер, а то две кровати явно не самое комфортное что может быть. А вам пока явно есть о чем поговорить, — максимально дружелюбно улыбается, пытаясь говорить спокойно не выдавая своего состояния.
Облизывает пересохшие губы и, выходит на балкон закрывая за собой двери. Им с Верой наверняка есть что обсудить. В том смысле, что Иоанн так или иначе, а виделся с братом, чего нельзя сказать о ней. Пусть поговорят, поплачут, порадуются тому, что все обошлось и сошло с рук Джошу. Да, это ведь так благородно. Простить своего врага который пытался убить всю твою семью. Иоанн понимает, что начинает закипать. Импульсивная натура, приправленная ломкой явно не самое лучшее сочетание в мире. Делает глубокую затяжку, ощущая терпкий вкус никотина на языке. Не легче, но, слишком уж необходимо.

+2

6

Нет ничего более торжественного и душераздирающего, чем воссоединение членов семьи после долгой разлуки. И, пускай эта разлука была не такой долгой, какой могла бы быть, он счастлив быть здесь и сейчас с младшими братом и сестрой. Он рад знать, что вопреки самым страшным прогнозам и новостям от его людей, младшие живы и здоровы. Разве может он просить у Всевышнего большего подарка? Он не может просить Его ни о чём более, ибо святое чудо было совершено, когда он уже и не ждал, что его жизнь вновь может наполниться смыслом. Он ни за что не забудем время, что провёл в тюрьме. Не забудет, не сможет выкорчевать из памяти каждую ночь, проведённую в камере, когда ворочался с бока на бок, неспособный провалиться в спасительный сон, потому что мысли преследовали неукоснительно. Стоило только прикрыть глаза, как в темноте возникали родные лица людей, которым он не смог помочь, которых подставил, подвёл, воодушевлённый миссией и тем, что хотел от него Голос. Он понимает, хорошо понимает то, о чём ему рассказывал Иоанн в их многочисленные встречи на территории тюрьмы. Понимает, какие семена сомнений были посеяны не только в нём самом, но и в людях, что его окружают. Можно ли всё так же безропотно вслушиваться в то, что говорит ему Голос? Можно ли продолжать ему верить? Иосиф не знает ещё ответа на этот вопрос, но обязательно разберётся, если Голос вдруг снова заговорит с ним. Если только эта звенящая тишина в голове вдруг разразиться громогласным голосом, что невозможно перепутать с чем-либо ещё.
Он внимательно всматривается в обстановку номера, с удовольствием отмечает, что, раз кровати две, то младший тщательно пытался присматривать за Верой. Они держатся друг за друга даже когда его нет рядом. Разве можно сильнее гордиться своей семьёй? Разве можно любить кого-то ещё сильнее? В объятиях Веры тепло и уютно, все негативные мысли отступают, но Иосиф не тешит себя пустыми надеждами - все тяжёлые размышления ещё вернутся к нему позже, когда он будет максимально беззащитен перед ними.
Он присматривается к младшему, что явно нервничает гораздо больше чем следовало бы. Если, конечно, ситуация вообще располагает к тому, чтобы о чём-то переживать. Разве не должно их обуревать радостное волнение от его возвращения? Он подумает и об этом позже. Как и о том, как Иоанн то прячет взгляд, то бегает им по помещению так, будто бы ищет любой повод, чтобы сбежать. Пусть. Пусть бежит сейчас, ведь разговор между ними всё равно состоится. Обо всём, что случилось до тюрьмы. Обо всём, что происходило, пока он был в заключении. Он не знает, хочет ли рассказывать о том, как проходило это время для него, но вот о своих драгоценных младших хочет узнать как можно больше. Им нужно будет поговорить о том, что ждёт их всех дальше. Что делать? Что предпринимать? Как поступить с паствой, если он сомневается в том, что ещё несколько месяцев назад было непоколебимой истиной?
- Конечно, брат. Ты достаточно сегодня пережил. - откликается великодушно, тепло и мягко, наблюдая за тем, как бесконтрольно бегут слёзы по бледным щекам Веры. - Не беспокойся ни о чём больше, всё может подождать. - они здесь вместе и это то, что действительно имеет значение. Все сомнения пройдут, они со всем разберутся. Определятся с тем, что нужно сделать дальше.
Разумеется, о том, что Иоанн сам не свой, он ещё поговорит с ним самим, но когда младший брат исчезает за дверью в номер, Иосиф смотрит на Веру. Она не станет его обманывать, не станет юлить и утаивать правду, прикрываясь желанием уберечь его от неприятных новостей. Она всё ему расскажет.
- Наш брат ведёт себя совсем не так, как обычно. Он плохо себя чувствует? - невинный наводящий вопрос, который должен бы заставить Веру говорить. Он знает, что сам младший так просто на разговор о своём состоянии не выйдет, будет отмалчиваться или пытаться соскочить, но Иосиф не намерен так просто опускать руки.
Выпускает младшую сестру из объятий и легко ведёт пальцами по чужой щеке, стирая все влажные следы. Касается ласково, на самом деле пристально наблюдая за тем, как себя ведёт девочка.
- Чего ты боялась? - в его вопросе слышится искренний интерес, Иосиф думает о том, что Вере следовало бы быть дома, помогать Иакову, а не торчать здесь со старшим братом, который очевидно не в себе. Он надеется, что Веру не напугало его поведение. Он знает, что младший бывает слишком резок, слишком яростно цепляющимся за круговорот красок вокруг него, будто бы пытается взять от жизни всё и даже больше. Но он слишком хрупок, чтобы выдержать, если вдруг мир решится дать ему всё, что тот просит. - Тебе было страшно здесь? - заботится, не может не, даже подозревая, что, может, для многих этот случай с тюремным заключением стал причиной засомневаться в истинности Проекта, в том, что Отец действительно слышит Голос, что указывает путь. Сейчас много причин пересмотреть всё то, что казалось истинным. Он понимает, что сейчас некоторые его люди могут решить покинуть общину, если, конечно, им удастся это сделать под пристальным вниманием Иакова. Понимает, что и младшую сестру могли посещать такие мысли. - Расскажи мне всё.

+1

7

[indent] …А потом noli me tangere превратится в vade retro. Он посмотрит на нее с презрением, оттолкнет ее, и ало-белые одеяния превратятся в холодную чешую, и она бросится прочь, не в силах вынести его взгляд, само его присутствие, всю его святость, обжигающую ее подобно огню. Она прижалась к нему, уткнулась лицом в его рубашку, глубоко вдыхая в тщетной надежде надышаться, прежде чем он отвернется от нее.
[indent] Почему Иоанн не радуется? Уж ему-то на самом деле нечего бояться, он чист перед братом, он не сбегал, не показывал спину, не предавал, не заставлял своих родных лгать – это она, все она, она одна. Почему он не радуется возвращению Отца? Теперь все наконец-то будет правильно, она верит в это, она чувствует это сердцем. Вместе они способны совершить невозможное – а уж исправить то, что натворил помощник шерифа и все эти злые люди, они точно смогут. Это будет непросто, но она нисколько не сомневается в успехе. Иначе не может быть, не тогда когда рядом Отец. Вера неловко попыталась снова поймать Иоанна за руку, хотя бы за краешек одежды, но пальцы только слабо скользнули по его локтю, словно поглаживая. Они же здесь, они любят его. Почему он сбегает? Сквозь лучистую, теплую радость, вызванную возвращением Отца, пробивалось темное, холодное пятно волнения, почти испуга за Иоанна. Что случилось? Она даже не пыталась скрыть то, что расстроена тем, что Иоанн так быстро бросил их.
[indent] Не оставляй меня с ним. Она расскажет ему все. Она ничего не способна от него утаить. И она не знает, что он сделает с ней, если узнает действительно все.
[indent] Но затем она снова посмотрела на Иосифа, и потускневший было взгляд наполнился прежней любовью и радостью. Она вскинула брови, понимая: Иосиф очень быстро начал все понимать. То, что ей удалось уловить, только потому что Иоанн не слишком-то скрывался, он начал понимать уже сейчас. От Иосифа ничего нельзя скрыть. И кто она такая, чтобы пытаться?
[indent] Но разве может она рассказывать то, о чем сам Иоанн говорить не хочет? Разве имеет она на это право? Так-то она отплатит Иоанну, простившему ее и хранившему ее тайну даже от Отца? Вера, не удержавшись, бросила быстрый взгляд в сторону балкона, где от них скрылся Иоанн, снова посмотрела на Иосифа, чувствуя себя загнанной в угол. Опустила взгляд и тихо ответила:
[indent] – Да, – она не может просто ответить ему «Да», она должна сказать что-то еще. Вера на секунду подняла глаза на Отца. – Он… ему очень тяжело далось твое отсутствие. Всем нам.
[indent] Почему Иоанн ушел? Пусть он вернется и расскажет все сам! Почему она должна краснеть и бледнеть перед Отцом, не зная, как ответить и сохранить в тайне момент слабости Иоанна? Она не хочет рассказывать, это кажется неправильным и гадким, проще рассказать о том, каким гадким был ее собственный проступок! Ласковые прикосновения Иосифа не столько успокаивают, сколько заставляют еще ярче осознать собственную подлость, глубину собственного предательства. Она в отчаянии хватается за его руку. Она знает, что совсем скоро может оказаться, что она не заслуживает даже этого прикосновения.
[indent] Нет, нет… Она замотала головой. Все совсем не так. Неужели он думает, что Иоанн мог ее напугать? Неужели он думает, что кто-то может напугать ее сильнее, чем он сам? Иоанн никогда не причинил бы ей вред, Иоанн совсем не такой. Почему они оба пытались испытывать ее веру в них?
[indent] – Я боялась, что больше никогда не увижу тебя, – трепеща от охватившей ее нежности, совсем тихо, доверительно произнесла Вера. Она действительно боялась. Он создал для нее целый мир. Он сам был всем ее миром. Она могла бы всю жизнь смотреть в его глаза.
[indent] Расскажи мне все, говорит он.
[indent] Он хочет, чтобы я рассказала, Рэйчел. Рассказала ему все, слышишь? Хочешь, чтобы я рассказала ему действительно все? У меня нет секретов от Отца. Все, что он делает – во благо, даже если он захочет меня наказать, потому что я заслужила это. Ты никогда его не любила. Хорошо, что он забыл тебя, потому что у него есть я. Я люблю его. Я – его Вера. А ты? Кто ты такая? Ты не любишь Его, ты прячешься от Него, ты лжешь Ему. А теперь ты предала Его. Ты никто.
[indent] Она не могла больше держать это в тайне. Этот груз был слишком тяжелым для ее души и ее совести, чтобы она могла носить его в себе еще дольше. Она больше не могла казнить себя, и даже того, что Иоанн простил ее, было недостаточно, потому что единственным, кто действительно может снять с нее это ношу, был Отец. Вера всхлипнула.
[indent] – Я поступила ужасно.
[indent] Она упала перед Отцом на колени, цепляясь слабыми пальцами за его руку и с отчаянием заглядывая ему в глаза.
[indent] – Не сердись на Иоанна. Это я попросила его не говорить обо мне. Мне было так стыдно! – слова мешались с рвущимися наружу рыданиями. – Я не смогла сделать того, о чем ты просил, я подвела вас всех, я не смогла остановить помощника шерифа. Я ничего не смогла сделать, и мне было так стыдно! Я испугалась, я сбежала! Я подвела тебя. Я ужасно поступила.
[indent] Она не просила его простить ее и никогда не попросит, не за это. У нее не хватит дерзости просить о таком.

Отредактировано Faith Seed (19-06-2018 03:07:39)

0


Вы здесь » Crossover Apocalypse » Я тебя ни на кого не выменял » I won't crucify the things you do


Рейтинг форумов | Создать форум бесплатно © 2007–2017 «QuadroSystems» LLC