В общем и целом вопросов набиралось уйма, а ответов Фандорин не находил, не помогало даже хваленое шестое чувство с удачей. Он «сканирует» себя и не понимает, что чувствует: вроде и рад, что из лаза тянет заманчивым свежим ночным воздухом, но он порядком не готов. Если Зуров уже успел переодеться в рубашку, которая действительно была бельмом в их плане, и уже начинал натягивать чужие штаны, то сам Фандорин все никак не мог подойти к черному свертку. Ох, и не лежала у него душа к женским вещам. Он аккуратно разворачивает черную тяжелую ткань и почти брезгливо поднимает ее, натягивая сначала на голову, потом на плечи. Где-то в плечах (все же плечи у Эраста Петровича мужские) он понимает, что попал в ловушку: дальше упрямая ткань не хочет идти, а Зуров уже подался к лазу. Ткань трещит, но все же через некоторое время поддается, а недовольный промедлением Ипполит Александрович уже постукивает чужим сапогом по доскам сарая, Фандорит, продвигаясь по лазу, шипит что-то подобное «никогда больше в жизни», «что б я еще раз», «боже мой». Читать дальше.
Вверх страницы
Вниз страницы

Crossover Apocalypse

Информация о пользователе

Привет, Гость! Войдите или зарегистрируйтесь.


Вы здесь » Crossover Apocalypse » Я тебя ни на кого не выменял » I won't crucify the things you do


I won't crucify the things you do

Сообщений 1 страница 11 из 11

1

— I won't crucify the things you do —
John Seed & Joseph Seed & Faith Seed
[Far Cry 5]

https://i.imgur.com/taT6sWP.png

— Описание эпизода —

He can't rewrite the agro of my furied heart.
Отец снова на свободе, и им надо объединиться, потому что помощник не оставит их в покое. Но что если это был знак? Что если они все заблуждались - даже Отец?

+2

2

Это уже походило на какой-то глупый, даже местами детский самообман. Если закрыть глаза, мир и проблемы не исчезнут, ты не исчезнешь. Но, кажется именно этой тактики они всей семьей решили придерживаться. Делай вид, что ничего не происходит и быть может все станет как-то само на свои места. Если бы все было так просто.
На то, чтобы освободить брата ушло полтора месяца, с двумя вполне себе серьезными слушаниями и попытками то поставить заоблачную суму заставы, то и вовсе нацепить на брата браслет, мол, еще одна дурная выходка и ему, в самом деле, крышка. Наверное хорошо, что Иоанн не привык идти на компромиссы и принимать подачки. И плевать ему от кого те были. Или все будет именно так, как он того хочет или... в общем, так или иначе, а этого «или» все же удалось избежать. Да, из дела Иосифа этот арест к сожалению не исчез по щелчку пальцев, но, учитывая род его деятельности - разницы никакой. Никаких потерь, ничего страшного. Люди в него верили и будут верить, а добраться до личного дела. В общем, беспокоиться теперь уже не о чем, а это самое главное.
Ему сказали приехать к одиннадцати утра, чтобы забрать брата. Новое начало или продолжение старой жизни? Кажется, каждый из них изменился и уже никогда не станет прежним, хотя бы потому что никто и не хочет становиться прежним собой.
На экране телефона ровно 08:00. В комнате стоит приятный полумрак, солнце светит еще стеснительно слабо, не пытаясь нагло проникнуть сквозь щель между тяжелыми шторами. Будильник звенит ровно через минуту, Иоанн быстро его отключает и лениво тянется на постели. На соседней кровати еще мирно спит Вера. Она точно так же как и младший Сид нервничает и волнуется. Может, все же стоило рассказать брату о том, что и его любимая Вера пережила встречу с помощником?
Спускает ноги на холодный паркет проводя руками по волосам, и упираясь локтями в колени прячет лицо. Может и стоило бы. Но, она ведь попросила держать это втайне. Словно все еще сомневалась и думала над тем, не принять ли ей предложение про новую жизнь. Он бы не рассказал. Просто потому что считает это правильным. Но, у них ведь тоже между собой была договоренность, верно? Пока он не принимает ничего - она остается рядом. Он держался, почти неделю. Пять с половиной дней, а потом после посещения брата сорвался заглянув в какой-то богом забытый гадюшник. Закинулся прямо там и поехал обратно в гостиницу. Поверила ли она тогда, что он просто устал и хочет спать? Кто знает, он бы не поверил. Он себе мало верил, особенно в последнее время, когда протягивая руку вперед, прямо, как сейчас, он наблюдает за мелкой дрожью в пальцах.
Тут нужна не любовь и понимание. Тут нужна строгость. Да, он само собой, боялся и не хотел её потерять, но, страх упасть перед глазами брата обратно на самое дно пугал сильнее. Именно поэтому он выработал себе некий график: за два дня до встречи с братом он не принимал ничего, после позволяя себе расслабиться. Сейчас же он продержался три дня и кажется, это была его самая большая ошибка. Теперь то Иосиф будет рядом, теперь он сам все заметит и поймет, ему больше негде прятаться. Паршиво.
Ровно в девять им должны доставить завтрак из ресторана и свежий кофе. Как прожить этот час, Иоанн попросту не знал. Крайне неохотно поднявшись с постели, он все же заставляет себя сходить в душ перед едой, потому что потом желание это делать в разы упадет. Потому будет желание просто сдохнуть. Его уже ломает. Благо контрастный душ помогает привести голову в относительный порядок, теперь дрожь в руках пропала, а кофе и вовсе должен сотворить чудеса с организмом.
— Просыпайся, — Иоанн мягко гладит сестру по плечу. — Скоро принесут завтрак и мне нужно будет ехать. Тебе нужно проснуться к нашему приезду. Он явно будет удивлен, а может и разозлиться за то что, я утаил от него правду, не знаю, — мужчина увлеченно ведет монолог уже застегивая пуговицы рубашки, оставляя три верхних нетронутыми. Ему слишком удушливо будет, слишком не комфортно. Хорошо что такую нервность все еще можно списать на волнение.
— Скоро мы вернемся домой, — говорит таким тоном, словно это какой-то приговор, а не приятная новость. Про курение они ничего не говорили, да и это самое безобидное из его увлечений на данный момент. На балконе его обдувает приятный свежий ветер и ощущение того, что петля на его шее медленно затягивается, пусть и на какой-то миг, но все же исчезает. Не сказать, что сигареты как-то помогают, но, эта привычка дает ему легкое ощущение стабильности. Он курил и там, в Хоуп, прокуривая порой комнату до ужасного состояния. Пару раз они с братом даже спорили по этому поводу. Тогда победило упрямство Иоанна.
Вернувшись в номер, он удобно умастился в мягком кресле, вытягивая ноги вперед и прикрывая глаза.
— Волнуешься? В смысле, я вот очень нервничаю. Хотя бы потому что знать не знаю, что нас ждет потом, — на губах появляется мягкая улыбка. Да, разговоры это именно то, что помогает ему отвлечься от всего темного, что так подло проникает в голову, стоит лишь звенящей тишине поселиться в комнате.

Он уходит за час до назначенного времени. Ехать недолго, так что так или иначе, а ждать придется сидя в машине. За это время можно все обдумать и решить. Поставить уже себе вопрос «А что же делать дальше? Куда идти?» хотя, кажется, что даже того времени в дороге может оказаться слишком много. Один на один с собой. Это страшно. Наверное хорошо, что именно в этот момент, именно в этот день Иоанн не может позволить себе облажаться, сделать какую-то дикую глупость. Сегодня все будет хорошо.
— Я рад тебя видеть вне стен того ужасного места, — он крепко обнимает брата, действительно радуясь тому факту, что семье более ничего не угрожает и порог недоверия им удалось преодолеть. Он очень рад, что весь этот кошмар остался позади. Об остальном сейчас даже и не тянет думать.
— Уверен, ты хочешь нормально отдохнуть: принять душ, поесть и выспаться. Мы сможем вернуться домой, когда ты захочешь, — выпуская из крепких объятия, говорит младший Сид, все еще не рассказывая о том, что в номере ждет Вера. Будет ли это хорошим сюрпризом? Время покажет. Сейчас он вряд ли сумеет предугадать реакцию старшего брата на такую тайну.
Город уже проснулся и похож скорее на шумный улей, нежели на хорошо продуманный и построенный муравейник. Пробки немного раздражают, отчего Иоанн лишь нервно стучит пальцами по рулю, внимательно следя за дорогой.
— Слушай, — тянет он как нашкодивший ребенок, который точно знает, что получит от старших. — Я ведь так и не попросил у тебя прощения за то, как вел себя. Мне правда очень жаль, что я позволил себе сомневаться в тебе и твоих решениях просто, — нервно покусывает губы, чуть хмурясь. — Джош все методично и целенаправленно уничтожал, убивал наших людей. А ты не позволил ответить ему тем же. Понимаю, у тебя были на то причины и ты вовсе не обязан мне что-то объяснять, но, тогда мне показалось, что ты позволил ему это сделать со всеми нами.
До гостиницы они добираются относительно быстро и благо, без каких-то внезапных проблем. Им это сейчас было бы очень некстати. И это так глупо, чувствовать, как сердце, словно сошедшее с ума бешено бьется в груди, когда они подходят к номеру. Да — это определенно самое глупое, что можно чувствовать. Словно еще секунда и наступит самый настоящий Коллапс. Именно тот, о котором и говорил брат. Как он среагирует? Что скажет ему? А Вере? Будет ли он на кого-то из них злиться или же облегченно вздохнет, радуясь тому, что потери оказались такими минимальными?

+2

3

И когда я заблужусь и не смогу ничего различить на этой земле,
Ты дашь мне надежду.


Семья - это то, за что Иосиф всегда так неистово цеплялся. Он пытался удержать всех вместе, но вместо этого только наблюдал, как они все ускользают от него, утекают, словно песок сквозь пальцы. Растворяются в земле, и нет ни малейшего шанса собрать их вновь. Он почти свыкается с этой мыслью, пока находится в заключении первое время. Так легко переживать один одинаковый день за другим, когда и не живёшь вовсе. Он без конца думает только о том, как его люди раз за разом приносили вести о погибших. Младший брат, малютка сестра, старший. Три столпа, на которых стояла вся его жизнь. Он цеплялся за них так, как некоторые утопающие не цепляются за спасательный круг. И всё равно каждую ночь, что проводил в тюремной камере, думал о том, что не давал им прочувствовать это, не был предельно откровенен, прятался за какими-то вечными делами и заботами, урывками находя время на семейные ужины на ранчо младшего брата. Что имеем, не храним.
Он влачил себя из одного дня в другой без особого желания продолжать дышать. Да и зачем? Голос молчал, значит, он Господу больше не нужен. Он не слышит его уже долгие месяцы своего заключения, и, честно говоря, перестал ждать. Зато не унимались мысли. Может быть, стоило прекратить все попытки существовать. Может, стоило давно что-то с собой сделать - в тюрьме подобное происходит, никого таким не удивишь, но почему-то не хватало сил. Будто бы всё ещё надеялся. Всё ещё чего-то ждал. К своему собственному удивлению, дождался.
Он дождался новостей о том, что его братья живы. Он до сих не может в это поверить, даже встречаясь время от время с Иоанном. Ему кажется, что всё происходящее - какой-то отвратительный, психоделический сон. Вселенная будто бы издевалась над ним, давая надежду, чтобы вновь её отобрать. Но он уговаривал себя поверить в лучшее. Он верил. И воздалось ему за веру.
Но он не верит, что покидает эти серые стены, ставшие давно привычными. Он будто бы успел забыть, что где-то за пределами этой территории с людьми, которые потеряли всякую надежду на свободу, существует реальный мир. Мир, в котором нет места жалости и слабости. Придётся научиться функционировать в нём снова. Придётся заново привыкнуть к правилам игры. Придётся очень многое сделать перед тем, как возвращаться обратно в Хоуп.
И сама эта мысль вызывает множество вопросов. Как ему возвращаться? Как вести за собой паству к спасению, веру в которое он, кажется, совсем утратил за это время? Как говорить об этом даже с братом? Он не знает. Он ничего больше не знает. И оттого только страшнее закрывать глаза. Он не хочет встречаться больше со всеми своими страхами. Так почему же так сложно сделать шаг навстречу желанной свободе? Почему так тяжело покинуть эти глухие к чужим страданиям стены?
Иосиф не думает об этом. Вещей у него с собой нет, поэтому к машине он идёт уверенным, спокойным шагом. Игнорирует желание торопиться, оставить всё произошедшее позади, чтобы никогда больше не вспоминать.
Оно позади. Всё позади. И сейчас важнее придумать, что именно им всем делать с будущим. Ведь без Голоса оно слишком туманно.
- Я безумно рад тебе. - объятия младшего брата - спасательный круг, в который он с готовностью вцепляется.  Он обнимает Иоанна так крепко, как может, радуясь тому, что всё теперь действительно в порядке. Они со всем смогут справиться. У них точно всё получится, если действовать сообща. - Я не могу описать, как счастлив быть сегодня здесь. Не сомневался в твоих способностях ни на минуту, но не мог отделаться от мысли, что власти окажутся изворотливее. - сложно поверить, что позади остался потенциальный пожизненный срок. Им не раз и не два удавалось договориться с представителями властей, не раз и не два находили способ обойти все законы и порядки штата на пути к своей цели, но в этот раз, о, в этот раз всё было куда сложнее. И всё из-за видео. Одного-единственного видео. Поэтому он так не любит всю эти современные технологии. От них одни проблемы.
- Я никогда не смогу расплатиться с тобой за это. - обнимает ещё крепче и хлопает по спине благодарно. - Я никогда не смогу вернуть тебе этот долг, дорогой брат. - целует младшего в обе щеки, улыбаясь. - Но я сделаю всё, что в моих силах. - в машине, наконец, можно выдохнуть, можно позволить себе перестать держать спину ровной, он усаживается на сиденье рядом с водителем и пристёгивается, буквально вжимаясь в спинку. Сегодня всё закончилось, но сколько всего им ещё предстоит в ближайшем будущем?
- Ты не должен просить прощения у меня. - пробки, пожалуй, вторая худшая в мире вещь после мобильных телефонов, раздражает неимоверно, но он просто наблюдает за тем, как Иоанн стучит пальцами по ободку руля нервно. - Не нужно, правда. Я всё понимаю. Любой бы засомневался на твоём месте. Я сомневался. - он не знает, нужно ли говорить младшему о том, что никакой Голос он более не слышит. Он ещё сам не знает, что делать с этим осознанием. - Я винил себя каждый божий день, когда думал, что вы мертвы. Я ненавидел себя. Я хотел отомстить. Хотел сделать ему так же больно, как он сделал больно всем нам. Но не смог. Он запретил. Он сказал пожалеть мальчишку. Он…у Него были другие планы. - потирает пальцами переносицу, устало трёт лицо. Боги, он действительно бы не отказался сейчас от прохладного душа и сна, крепкого впервые за долгое время.
Гостиница выглядит великолепно, тут нечего сказать. Он даже нисколько не удивлён, что младший выбрал подобное место для своего пребывания. Он молчит всю дорогу до номера, смотрит по сторонам не потому, что действительно интересуется интерьером, а потому, что почему-то кажется важным запомнить каждую деталь.
Проходит за младшим внутрь номера и замирает прямо на пороге, потому что не верит своим глазам. Да и разве возможно тут поверить, когда он видит перед собой маленькую Веру, целую и невредимую?
Он не сдвигается с места долгие несколько секунд, переводит взгляд с младшего брата на сестру, начиная понимать, что, судя по всему, у Иоанна были причины не говорить о том, что и Вере удалось избежать гнева помощника шерифа. С этим он разберётся позже. У них будет достаточно времени, чтобы со всем разобраться. А сейчас…
Сейчас он делает один шаг, а потом и второй, и третий навстречу младшей сестре. Смотрит на Веру несколько мгновений прежде, чем притянуть к себе, заключить в объятия.
- Разве может быть что-то чудеснее, чем узнать, что вся моя семья в безопасности?

+2

4

У нее были свои причины просить Иоанна молчать о том, что она все еще жива. До самого последнего дня она надеялась вопреки всякому здравому смыслу, вопреки всему в ней продолжала зреть мысль о побеге, об исчезновении: Иоанн больше не будет один, а Иосиф справится с поддержкой брата куда как лучше ее, ничтожной. Больше она ничего не будет должна и сможет… Боже, как наивно, дорогая. Ты сама понимаешь, как это наивно. Но была и иная причина, по которой они с Иоанном хранили ее тайну – и об этой причине она стремилась рассказывать ровно столько же, сколько и о первой. Время может сыграть не в ее пользу. Чем дольше Иосиф знает о том, что его любимая куколка жива, тем больше времени он получит на размышления – и никто не может обещать, что эти размышления будут в ее пользу. Неважно, что решил Иоанн – повелителем всей ее жизни был Иосиф, и только ему в действительности решать ее судьбу. Поразмыслив и сложив все, что ему известно, он может прийти к выводу, что она виновна, что она не оправдала его ожиданий, что теперь все, что ее может ждать – это заслуженное наказание и забвение. Значит, она не даст ему этого времени. Она не позволит ему заменить ее, потому что она принадлежит ему, и так будет всегда.
Иоанн согласился на ее условия, когда она предложила ему свое полное доверие – ровно до того момента, как он предаст это доверие. Она не собиралась ничего у него отбирать, не собиралась контролировать его и следить за каждым его шагом. Она верила в него. И теперь она не была уверена, что доверилась ему не зря. Она… просто не знала, что ей думать. В ее прекрасном и таком благородном плане был изъян: она сама будет выглядеть паршиво, если после всех своих слов о доверии и принятии начнет въедливо проверять его. И все это не отменяло того, что он нуждался в ней. Нельзя оставлять человека в одиночестве, когда вокруг нет ничего, кроме темноты: вернувшись, можно просто не найти его в этой темноте. Она думает об этом каждый раз, когда ложится спать – но она всегда быстро проваливается в сон.
Странно, но в эту, последнюю ночь, ей не снился Отец. Ей снились качели. Она раскачивалась все сильнее и сильнее, взмывала в небо, видя совсем рядом свежую древесную листву. И еще она знала: как только она попытается совершить полный оборот, ветка дерева подломится, и она рухнет прямо вниз. Детская площадка незаметно сменилась скалой почти на самой вершине горы, и слезть с качелей можно было только остановившись, потому что она смотрела в ту сторону, где открывался потрясающий вид – и бездна, до самого подножия горы. Острые скалы и сухие, пахучие кусты можжевельника. Если она не затормозит, ветка сломается. Но она не пытается затормозить – она взлетает все выше и выше. Еще один раз, и…
Сон исчез, стремительно уплывая из ее памяти, и Вера открыла глаза. Она не вздрогнула: с чего бы ей вздрагивать, когда ее всего лишь будит заботливый брат. Теперь ей кажется: она слышала звонок будильника, что-то такое было на границе слуха, когда она раскачивалась на качелях во сне.
– Да. Да, я встаю, – она сонно улыбнулась и потерла пальцами глаза. Но говорила она уже не слишком сонно. – Прости, что и тебя втянула в это.
Иоанна-то за что? Если Иосиф будет недоволен, то недоволен ими обоими, и что с того, что это была ее идея – молчать до последнего? Она была неправа, очень неправа в этом, но ничего не могла поделать.
Домой. Вера ободряюще улыбнулась брату, но на деле чувствовала себя не слишком уверенно. Короткая коса растрепалась после сна, и расплетенные волосы выглядели неряшливо, когда она тряхнула ими, выбираясь из-под одеяла и мурлыча себе под нос одну из множества новых для нее песен, которые она не слышала, живя со своей семьей. Умывшись, Вера вернулась в комнату и забралась на подлокотник кресла, в котором сидел Иоанн.
– Разумеется, – она смущенно улыбалась. – Все идет так, как должно идти. Мы снова будем вместе, а когда мы вместе, мы сильнее.
Тогда почему же так больно колет где-то пониже сердца при мысли о том, что она могла исчезнуть, но так и не сделала этого? Значит, она сделает это сегодня, ведь Иоанн больше не один, а Иосиф не знает, что она жива. И Иоанн просто не скажет ничего о ней, потому что если он скажет, то Иосиф будет недоволен и им. Ему же лучше не говорить, не так ли? А две постели – мало ли с кем мог жить Иоанн, пока не вернулся брат? Поэтому она отдает ему всю любовь и всю ласку, на какие способна, поддерживает его и смотрит восхищенно. Никто кроме него не смог бы вытащить Иосифа. Ее брат делает невозможное – как можно им не восхищаться?
Когда дверь номера закрылась за ним, Вера замерла, прислушиваясь, и отсутствующий взгляд остановился в одной точке – шаги брата она перестала слышать очень скоро. Она не бросилась бежать сразу – она подошла к зеркалу в ванной и принялась приводить себя в порядок, бережно прочесывая пушистые светлые волосы и подкрашивая глаза и губы. Иоанн мог оставить что-нибудь и вернуться – что будет, если поймет, что она хочет сбежать? Незачем ему это знать.
Еще немного. Теперь… да, теперь можно собираться.
Уходить страшно. Еще страшнее понимание того, что это – уже навсегда. Иоанн пощадил ее однажды, во второй раз не пощадит даже он. Сможет ли она сбежать и скрыться? Она подняла гитару и маленький рюкзачок, где лежало самое необходимое – да и не много у нее успело появиться после побега. И неужели она больше никогда их не увидит? Иосиф – неужели она сама отталкивает его? Отрекается от него? Хочет забыть все, что он для нее сделал? Ей не хватает его, и это – самое страшное. Ее сжимающееся от страха заячье сердце рвется из груди всякий раз, когда его нет рядом. Она обхватила пальцами дверную ручку и снова прислушалась. По коридору кто-то шел, и Вера отшатнулась от двери, сбросив рюкзак, готовая притвориться, что просто хотела открыть кофр. Шаги миновали, а сердце все еще стучало где-то под горлом. Нет. Тихо. И у нее еще есть время. Вера снова взяла рюкзак, крепче сжала пальцами ручку кофра, открыла дверь и вышла в коридор.

Когда дверь номера открылась, она неловко поднялась на негнущиеся ноги, попыталась сдвинуться с места, но не смогла, остановилась, не дойдя до братьев. Дышать было трудно, сердце оглушительно колотилось в груди, и она смотрела на Иосифа со смесью любви и страха и не могла оторвать глаз. Ее взгляд мечется по его лицу, по всей его фигуре. Тюрьма никого и никогда не украшает, и ее глупое сердце сжимается от жалости. Ему сейчас нужна забота, как и Иоанну. Как она может оставить их обоих?
Noli me tangere. Она – Мария Магдалина, верная последовательница, кающаяся блудница в алом и белом, и сейчас она упадет на колени и протянет к нему руки, но не сможет прикоснуться. Noli me tangere. Он остановит ее. Или вырвет одежду из ее пальцев. А затем он исчезнет навсегда. Noli me tangere.
Ноги подломились, когда она почувствовала крепкие и надежные руки Иосифа, когда вцепилась в него слабыми пальцами и разрыдалась ему в плечо. Она всегда легко плакала. Она младшая сестра, и ей это простительно, зато они рядом с ней кажутся еще более сильными, стойкими, серьезными. Старшие братья. Она не была уверена, что сможет стоять самостоятельно. Она подняла голову и принялась покрывать поцелуями его лицо. Отец снова здесь. Отец здесь, с ними, и теперь все будет хорошо. Пускай будет что будет. Пусть он накажет ее, если посчитает нужным, только бы не оставлял.
– Как хорошо, что ты снова с нами. Я ужасно боялась…
Она разжала пальцы и протянула руку к Иоанну, улыбаясь ему сквозь слезы. Нечего ему стоять в стороне. Гитара стояла на прежнем месте, там же, где была до ухода Иоанна, а рюкзак – он всегда валялся то там, то тут. Ничто не выдаст ее малодушной попытки сбежать. А потом они вернутся домой, и рядом с ней по-прежнему будут три ее брата, и ее хрупкий, пошедший трещинами мир восстановится. Страха нет. Она больше не знает, что такое страх.
– Я так вас люблю.

+2

5

Все происходящее словно сон, словно ядовитая пелена, что застилает мозг унося куда-то далеко от реального мира и всего что твориться в комнате. Он не знает как реагировать, не знает что ему думать и что делать. У него была цель вытащить брата — он её достиг. Пусть и идя на не совсем законные ухищрения, пусть вновь травя собственный организм только бы не спать больше чем двое суток и крепко держаться на ногах. А что же сейчас? Он все еще не слез с употребления наркотиков, он все еще продолжал врать Вере, а теперь и Иосифу нужно будет врать? От таких мыслей по спине пробегает ледяной холодок. Сам виноват, сам загнал себя в эту ловушку. И ведь Вера ему помогла бы, поддержала бы как и обещала. А что же он? Испугался? Да. Да, ему было страшно. Ему и сейчас страшно оттого и сердце бешено стучит в грудной клетке, словно в попытке проломить ребра и выбраться на свободу. Свобода не поможет. Свобода губит и он тому яркий пример.
— Ну теперь то точно все будет иначе, да? Все вместе, все живы. Уже что-то, — усмехаясь, отвечает, хотя понять не может что будет иначе. Слишком уж часто он себе мысленно задавал этот вопрос.
Внезапно где-то внутри что-то словно ломается. Он чувствует себя не то что чужим, а явно лишним не только в данный момент, но и в этой семье. Что он им может сейчас дать кроме очередного потока проблем? Он верит в брата, но, вот в Бога с каждым днем, часом, минутой и секундой все меньше и меньше. Словно кто-то перевернул песочные часы и в верхней части осталось совершенно мало песчинок. А что будет, когда последняя упадет? Мир, который он знал вновь рухнет? Явно не так, как было при встрече с помощником. В висках неприятно стреляет. Ему нельзя подавать виду, все можно списать на волнение и плохой сон. Он справится. Увы, но, справится, ведь врать Иоанн умел слишком хорошо для того, кто относительно недавно требовал от всех правды.
Он крепко обнимает свою семью, но, внутри, кроме бьющегося в хаотичном танце страха — ничего. Легче оттого что брат теперь знает что и Вере удалось выжить не стало. Это был все еще ложь с его стороны. Проклятое вранье тому человеку, который никогда его не обманывал. А разные взгляды на жизнь и некоторые моменты, ну пусть, люди ведь все разные и это все еще не преступление и грех.
В комнате слишком душно, в голове какой-то хаос, а тело начинает нещадно ломать. Он просчитался, думал, что вытянет столько дней на одних только сигаретах, как же. Разрывает крепкие объятья, совершенно не удивляясь тому факту, что у Веры вновь глаза на мокром месте. В какой-то степени это даже мило. Она совершенно другая. Иоанн внезапно ловит себя на мысли, что она совершенно не вписывается в компанию монстров, которых так ласково называет семьей. Да ладно, он давно уже привык, сжился с этой мыслью. Святые люди не пытают других в бункере вынуждая что-то признать, святые не топят грешников, святые не закрывают глаза на грехи своих людей. Ему было удобно этим прикрываться, было удобно верить пока верил Иосиф. Но, он еще в машине понял по голосу, видел по уставшим глазам брата, что, кажется, и у него самого появились сомнения во всем, что они делали. И что тогда дальше? От мыслей о туманном будущем голова начинала еще сильнее болеть, вызывая лишь в младшем Сиде раздражение. Он не будет как глупый подросток прятаться от Иосифа по углам чтобы покурить. Они не один раз уже это обсуждали на ранчо. Сейчас же нечего обсуждать, ему просто надо и пускай одобрения от старшего он за это не получит, пусть. Он заслужил. А еще нужно разобраться с тем, чтобы снять дополнительный номер. Две кровати не проблема, проблема в том, что теперь их трое, а заранее он почему-то об этом не подумал.
— Я пойду воздухом подышать, а потом, наверное, стоит сходить и снять еще один номер, а то две кровати явно не самое комфортное что может быть. А вам пока явно есть о чем поговорить, — максимально дружелюбно улыбается, пытаясь говорить спокойно не выдавая своего состояния.
Облизывает пересохшие губы и, выходит на балкон закрывая за собой двери. Им с Верой наверняка есть что обсудить. В том смысле, что Иоанн так или иначе, а виделся с братом, чего нельзя сказать о ней. Пусть поговорят, поплачут, порадуются тому, что все обошлось и сошло с рук Джошу. Да, это ведь так благородно. Простить своего врага который пытался убить всю твою семью. Иоанн понимает, что начинает закипать. Импульсивная натура, приправленная ломкой явно не самое лучшее сочетание в мире. Делает глубокую затяжку, ощущая терпкий вкус никотина на языке. Не легче, но, слишком уж необходимо.

+2

6

Нет ничего более торжественного и душераздирающего, чем воссоединение членов семьи после долгой разлуки. И, пускай эта разлука была не такой долгой, какой могла бы быть, он счастлив быть здесь и сейчас с младшими братом и сестрой. Он рад знать, что вопреки самым страшным прогнозам и новостям от его людей, младшие живы и здоровы. Разве может он просить у Всевышнего большего подарка? Он не может просить Его ни о чём более, ибо святое чудо было совершено, когда он уже и не ждал, что его жизнь вновь может наполниться смыслом. Он ни за что не забудем время, что провёл в тюрьме. Не забудет, не сможет выкорчевать из памяти каждую ночь, проведённую в камере, когда ворочался с бока на бок, неспособный провалиться в спасительный сон, потому что мысли преследовали неукоснительно. Стоило только прикрыть глаза, как в темноте возникали родные лица людей, которым он не смог помочь, которых подставил, подвёл, воодушевлённый миссией и тем, что хотел от него Голос. Он понимает, хорошо понимает то, о чём ему рассказывал Иоанн в их многочисленные встречи на территории тюрьмы. Понимает, какие семена сомнений были посеяны не только в нём самом, но и в людях, что его окружают. Можно ли всё так же безропотно вслушиваться в то, что говорит ему Голос? Можно ли продолжать ему верить? Иосиф не знает ещё ответа на этот вопрос, но обязательно разберётся, если Голос вдруг снова заговорит с ним. Если только эта звенящая тишина в голове вдруг разразиться громогласным голосом, что невозможно перепутать с чем-либо ещё.
Он внимательно всматривается в обстановку номера, с удовольствием отмечает, что, раз кровати две, то младший тщательно пытался присматривать за Верой. Они держатся друг за друга даже когда его нет рядом. Разве можно сильнее гордиться своей семьёй? Разве можно любить кого-то ещё сильнее? В объятиях Веры тепло и уютно, все негативные мысли отступают, но Иосиф не тешит себя пустыми надеждами - все тяжёлые размышления ещё вернутся к нему позже, когда он будет максимально беззащитен перед ними.
Он присматривается к младшему, что явно нервничает гораздо больше чем следовало бы. Если, конечно, ситуация вообще располагает к тому, чтобы о чём-то переживать. Разве не должно их обуревать радостное волнение от его возвращения? Он подумает и об этом позже. Как и о том, как Иоанн то прячет взгляд, то бегает им по помещению так, будто бы ищет любой повод, чтобы сбежать. Пусть. Пусть бежит сейчас, ведь разговор между ними всё равно состоится. Обо всём, что случилось до тюрьмы. Обо всём, что происходило, пока он был в заключении. Он не знает, хочет ли рассказывать о том, как проходило это время для него, но вот о своих драгоценных младших хочет узнать как можно больше. Им нужно будет поговорить о том, что ждёт их всех дальше. Что делать? Что предпринимать? Как поступить с паствой, если он сомневается в том, что ещё несколько месяцев назад было непоколебимой истиной?
- Конечно, брат. Ты достаточно сегодня пережил. - откликается великодушно, тепло и мягко, наблюдая за тем, как бесконтрольно бегут слёзы по бледным щекам Веры. - Не беспокойся ни о чём больше, всё может подождать. - они здесь вместе и это то, что действительно имеет значение. Все сомнения пройдут, они со всем разберутся. Определятся с тем, что нужно сделать дальше.
Разумеется, о том, что Иоанн сам не свой, он ещё поговорит с ним самим, но когда младший брат исчезает за дверью в номер, Иосиф смотрит на Веру. Она не станет его обманывать, не станет юлить и утаивать правду, прикрываясь желанием уберечь его от неприятных новостей. Она всё ему расскажет.
- Наш брат ведёт себя совсем не так, как обычно. Он плохо себя чувствует? - невинный наводящий вопрос, который должен бы заставить Веру говорить. Он знает, что сам младший так просто на разговор о своём состоянии не выйдет, будет отмалчиваться или пытаться соскочить, но Иосиф не намерен так просто опускать руки.
Выпускает младшую сестру из объятий и легко ведёт пальцами по чужой щеке, стирая все влажные следы. Касается ласково, на самом деле пристально наблюдая за тем, как себя ведёт девочка.
- Чего ты боялась? - в его вопросе слышится искренний интерес, Иосиф думает о том, что Вере следовало бы быть дома, помогать Иакову, а не торчать здесь со старшим братом, который очевидно не в себе. Он надеется, что Веру не напугало его поведение. Он знает, что младший бывает слишком резок, слишком яростно цепляющимся за круговорот красок вокруг него, будто бы пытается взять от жизни всё и даже больше. Но он слишком хрупок, чтобы выдержать, если вдруг мир решится дать ему всё, что тот просит. - Тебе было страшно здесь? - заботится, не может не, даже подозревая, что, может, для многих этот случай с тюремным заключением стал причиной засомневаться в истинности Проекта, в том, что Отец действительно слышит Голос, что указывает путь. Сейчас много причин пересмотреть всё то, что казалось истинным. Он понимает, что сейчас некоторые его люди могут решить покинуть общину, если, конечно, им удастся это сделать под пристальным вниманием Иакова. Понимает, что и младшую сестру могли посещать такие мысли. - Расскажи мне всё.

+2

7

[indent] …А потом noli me tangere превратится в vade retro. Он посмотрит на нее с презрением, оттолкнет ее, и ало-белые одеяния превратятся в холодную чешую, и она бросится прочь, не в силах вынести его взгляд, само его присутствие, всю его святость, обжигающую ее подобно огню. Она прижалась к нему, уткнулась лицом в его рубашку, глубоко вдыхая в тщетной надежде надышаться, прежде чем он отвернется от нее.
[indent] Почему Иоанн не радуется? Уж ему-то на самом деле нечего бояться, он чист перед братом, он не сбегал, не показывал спину, не предавал, не заставлял своих родных лгать – это она, все она, она одна. Почему он не радуется возвращению Отца? Теперь все наконец-то будет правильно, она верит в это, она чувствует это сердцем. Вместе они способны совершить невозможное – а уж исправить то, что натворил помощник шерифа и все эти злые люди, они точно смогут. Это будет непросто, но она нисколько не сомневается в успехе. Иначе не может быть, не тогда когда рядом Отец. Вера неловко попыталась снова поймать Иоанна за руку, хотя бы за краешек одежды, но пальцы только слабо скользнули по его локтю, словно поглаживая. Они же здесь, они любят его. Почему он сбегает? Сквозь лучистую, теплую радость, вызванную возвращением Отца, пробивалось темное, холодное пятно волнения, почти испуга за Иоанна. Что случилось? Она даже не пыталась скрыть то, что расстроена тем, что Иоанн так быстро бросил их.
[indent] Не оставляй меня с ним. Она расскажет ему все. Она ничего не способна от него утаить. И она не знает, что он сделает с ней, если узнает действительно все.
[indent] Но затем она снова посмотрела на Иосифа, и потускневший было взгляд наполнился прежней любовью и радостью. Она вскинула брови, понимая: Иосиф очень быстро начал все понимать. То, что ей удалось уловить, только потому что Иоанн не слишком-то скрывался, он начал понимать уже сейчас. От Иосифа ничего нельзя скрыть. И кто она такая, чтобы пытаться?
[indent] Но разве может она рассказывать то, о чем сам Иоанн говорить не хочет? Разве имеет она на это право? Так-то она отплатит Иоанну, простившему ее и хранившему ее тайну даже от Отца? Вера, не удержавшись, бросила быстрый взгляд в сторону балкона, где от них скрылся Иоанн, снова посмотрела на Иосифа, чувствуя себя загнанной в угол. Опустила взгляд и тихо ответила:
[indent] – Да, – она не может просто ответить ему «Да», она должна сказать что-то еще. Вера на секунду подняла глаза на Отца. – Он… ему очень тяжело далось твое отсутствие. Всем нам.
[indent] Почему Иоанн ушел? Пусть он вернется и расскажет все сам! Почему она должна краснеть и бледнеть перед Отцом, не зная, как ответить и сохранить в тайне момент слабости Иоанна? Она не хочет рассказывать, это кажется неправильным и гадким, проще рассказать о том, каким гадким был ее собственный проступок! Ласковые прикосновения Иосифа не столько успокаивают, сколько заставляют еще ярче осознать собственную подлость, глубину собственного предательства. Она в отчаянии хватается за его руку. Она знает, что совсем скоро может оказаться, что она не заслуживает даже этого прикосновения.
[indent] Нет, нет… Она замотала головой. Все совсем не так. Неужели он думает, что Иоанн мог ее напугать? Неужели он думает, что кто-то может напугать ее сильнее, чем он сам? Иоанн никогда не причинил бы ей вред, Иоанн совсем не такой. Почему они оба пытались испытывать ее веру в них?
[indent] – Я боялась, что больше никогда не увижу тебя, – трепеща от охватившей ее нежности, совсем тихо, доверительно произнесла Вера. Она действительно боялась. Он создал для нее целый мир. Он сам был всем ее миром. Она могла бы всю жизнь смотреть в его глаза.
[indent] Расскажи мне все, говорит он.
[indent] Он хочет, чтобы я рассказала, Рэйчел. Рассказала ему все, слышишь? Хочешь, чтобы я рассказала ему действительно все? У меня нет секретов от Отца. Все, что он делает – во благо, даже если он захочет меня наказать, потому что я заслужила это. Ты никогда его не любила. Хорошо, что он забыл тебя, потому что у него есть я. Я люблю его. Я – его Вера. А ты? Кто ты такая? Ты не любишь Его, ты прячешься от Него, ты лжешь Ему. А теперь ты предала Его. Ты никто.
[indent] Она не могла больше держать это в тайне. Этот груз был слишком тяжелым для ее души и ее совести, чтобы она могла носить его в себе еще дольше. Она больше не могла казнить себя, и даже того, что Иоанн простил ее, было недостаточно, потому что единственным, кто действительно может снять с нее это ношу, был Отец. Вера всхлипнула.
[indent] – Я поступила ужасно.
[indent] Она упала перед Отцом на колени, цепляясь слабыми пальцами за его руку и с отчаянием заглядывая ему в глаза.
[indent] – Не сердись на Иоанна. Это я попросила его не говорить обо мне. Мне было так стыдно! – слова мешались с рвущимися наружу рыданиями. – Я не смогла сделать того, о чем ты просил, я подвела вас всех, я не смогла остановить помощника шерифа. Я ничего не смогла сделать, и мне было так стыдно! Я испугалась, я сбежала! Я подвела тебя. Я ужасно поступила.
[indent] Она не просила его простить ее и никогда не попросит, не за это. У нее не хватит дерзости просить о таком.

Отредактировано Faith Seed (19-06-2018 03:07:39)

+2

8

Было ли беспечно с его стороны вот так просто взять и выйти из комнаты? Когда, с одной стороны, осталась Вера, которая, как бы там ни было, под натиском сдастся и может все рассказать, а, с другой стороны Иосиф, у которого явно множество вопросов и от которого фактически невозможно что-то скрыть. Да, да и ещё раз да. Глупо, наивно и беспечно. Но, ему почему-то хотелось верить в то, что сейчас обойдётся, сейчас будет иначе и никому ровным счётом не будет до него дела. И пусть Иоанн действительно любил бывать в центре внимания, этого не отнять, но, в данный момент — он бы многое отдал за волшебное искусство сливаться со стенами не привлекая к себе внимания. Пусть и внимание от семьи и это беспокойство. Но кажется — это какой-то бег по замкнутому кругу. Они ведь через подобное уже проходили.
Ведь так проще было бы ничего не чувствовать. Никаких угрызений совести, никакого сжигающего мозг желания дотянутся до запретного. И словно мир катиться к чертям. Вновь. Опять. И что ему сейчас делать? Он не может тут торчать вечно, ему так или иначе, а придётся выйти. Придётся отвечать на вопросы, потому что притворятся перед братом — слишком мерзко. Он не заслужил. Никто из них. Ха. Ему уже даже самому смешно со своего поведения, с тех мерзких мыслей что с недавних пор поселились в голове. И что там Вера говорила ранее? Сбежать? Начать жизнь с чистого листа? Смотря куда-то вдаль на город свысока, Иоанн думает о том, что у него могло бы получиться. Он смог бы забыться на некоторое время, вытеснить всех дорогих людей кем-то проходным, однодневным. Людей ведь достаточно, хоть каждый день меняй, открывай и выворачивай душу — никому ведь нет дела.
И чего он сейчас боится больше? Осуждения? Разочарования? Своих же слабостей? Или, признаться, самому себе в том, что, быть может, он недостоин даже семьи? Не сейчас, не в таком состоянии. Но что уже хвататься за голову и жалобно скулить, стыдливо пряча глаза. Он уже все сделал, постарался так, словно завтра и не наступит никогда, совершенно забывая о том, что у таких импульсивных решений всегда серьёзные последствия. И быть может эта отрезвляющая, глухая боль во всем теле и голове заслуженное начало. Готов он признаться в том что облажался? Конечно. Готов ли он признаться Иосифу? Нет.
Ему даже интересно расскажет ли Вера или нет. Он хмыкает и кривит губы в кривой ухмылке, делая очередную затяжку. Жалкая попытка растянуть эту сигарету на вечность, а то и на целых две. Это же так просто верно? Главное, ведь верить. Он верит. Верит как никогда в жизни не верил. Но, сигарета продолжает тлеть медленно и неумолимо сгорать, давая ему понять, что времени  в прятки от последствий у него всё меньше с каждой секундой. Какое глупое, поистине детское поведение. Жалкая попытка отрицать реальность. Будто бы это что-то изменит. Переводит мимолётный взгляд на окно в комнате и почему-то так тянет сказать «я больше не спасусь, бросай.» но он молча отворачивается, делает вид что вообще ничего не видит, не понимает. У него есть ещё немного времени, он все ещё может делать вид, что там за дверью совсем другая жизнь. А тут, тут ничего страшного, тут спокойно, тут свежий воздух; гнев, бурлящий в венах, заставляющий сердце стучать быстрее обычного, а, может, он ещё и вперемешку со страхом. Убойный коктейль наверняка ещё немного «посмаковать» и стопроцентно собьёт с ног.
Стоит ему докурить и зайти обратно в комнату, как он застывает в немом непонимании происходящего. Ну что теперь не так? К чему вновь эти слезы? Пусть он пытался понять её, пусть он почти понял её, частично или ему хотелось бы в это верить. Только вот эта эмоциональность, она вводила в ступор младшего Сида каждый раз. Что ему делать? Подхватить её под локоть и поднять на ноги заставив посмотреть на все с нормального ракурса? Легко встряхнуть дабы привести в чувства? Что, вообще, тут происходит? И ощущение такое, словно ему в самом деле удалось растянуть ту сигарету на одну вечность.
И он переводит взгляд то на Иосифа, то на Веру, которая, очевидно вновь решила что самая грешная из всех. Мол, так сильно облажалась, что никакого ей прощения больше не видать. Такая детская наивность.
Гнев в количестве бесконечных множеств. Прикрывает на секунду глаза, делая глубокий вдох. Он никому не должен, так? Нет. Да. Он не знает.
И каждый день, как предыдущий,
огромный вдох на вкус — тотальное удушье, ты чувствуешь это?
И каждый крик в здоровый ум звучит кощунственным бредом.
Но грехи отпущены, верь мне.
— Все хорошо? Что случилось? — наспех пытается взять себя в руки, пусть и не кривит губы в лживой улыбке. Он ведь человек, он тоже мог устать. Слишком напряжённые ситуации выматывают, такая реакция нормальная ведь. Ведь так, да? Да?
— Не знаю что Вера успела тебе сказать, но, это все на нервах и эмоциях. Мы... переживали о том как ты там, меня пугала возможность провала. Возможно, я где-то нагнетал обстановку, вёл себя слишком резко. Мне жаль, но, она нужна мне была здесь. Мне было так эмоционально проще а проще ли? когда, я знал, что она «верит» что все получиться. Он говорит спокойно, возможно, даже тихо, но лишь потому, что понятия не имеет почему Вера вновь ударилась в слезы. Что конкретно заставило так реагировать. И он мягко подхватывает её под руку поднимая на ноги. Нечего ей делать на коленях.
— Все хорошо, все нормально, — осторожно прижимает к себе гладя по волосам. И пусть он слишком хорошо знает, что запах сигарет ей совсем не нравится, но, смотреть за такой картиной спокойно он более не мог. Захочет отодвинется, отойдёт, сядет на диван, но только не на пол, не на колени.

+2

9

Создаётся впечатление, что Иосиф не видел семью целую вечность, иначе не объяснить, почему в комнате царит напряжение, которое можно руками потрогать, несмотря на то, как усиленно все пытаются делать вид, что ничего из ряда вон не происходит. В том числе и он сам. Проводив младшего брата взглядом, Иосиф ощущает, как вопреки тёплым ладоням сестры в груди разрастается неутихающее чувство всепоглощающей тревоги - за их собственное будущее, за Проект, за старшего брата, что остался так далеко совсем один, вынужденный держать на своих плечах всю общину разом. Иосиф не сомневался в Иакове, более того, знал отлично, что старший способен позаботиться о людях ничуть не хуже его самого, знал, что может доверить, но трещина уже даёт о себе знать. Сейчас, находясь в комнате отеля, он не чувствует единства, что было у них с самого первого дня. Он думает о разговоре, который завязался у них с Иоанном ранее, о том, что младший больше не верит так, как делал это прежде. И Иосиф не может не думать, не сомневаться - а верил ли он истинно хоть раз до этого или же Сид был настолько слеп, что предпочитал обманываться покорностью младшего брата? Хочется мотать головой из стороны в стороны, пока эти мысли не исчезнут, не растворятся в голове, не оставив ни малейшего следа. Хочется крепко зажмуриться и открыть глаза одним утром, какие бывают только в Монтане, прислушаться к буйному ветру, вальяжно разгулявшемуся по полям, запутавшемуся где-то далеко в кронах яблочных деревьев.
Только вот глаза он сейчас не прикрывает и на несколько секунд, внимательно следит за тем, что происходит вокруг, отмечает, насколько сильно нервничает младший брат, и поджимает губы, понимая, что одной беседой дело не обойдётся. Он упустил так много. Не был рядом тогда, когда они больше всего в нём нуждались, потерянные и неуверенные во всём, что ещё несколько месяцев назад было незыблемой истиной. Он жалел об этом. И был твёрдо намерен вернуть всё на круги своя.
- Я бы ни за что вас не покинул, будь на то моя воля. - он должен делать то, что когда-то давным-давно не смог сделать их собственный отец. Он должен стоять горой за свою семью, но вместо этого отсиживался на тюремной скамье, заставляя младших делать возможное и невозможное только для того, чтобы его вытащить. Он переложил на их плечи всю ответственность. Он ничем не отличается от их отца?
- Моей жизни нет без всех вас. - говорит он и опускается на колени рядом с Верой, держит в пальцах хрупкие плечи мягко. - Это моя вина. Я оставил вас совсем одних, не успев ничего объяснить толком. Вы остались одни, не представляя, что делать. Но всё позади. Мы снова все вместе. И мы найдём способ вернуть всё так, как и было. - он хмурится, совсем недовольный тем, что Вера пыталась сбежать, но винить её сложно. Он не может. Он знает, как сильно страх туманит разум, как сложно порой понять, что на самом деле необходимо было сделать, а его не было рядом, чтобы направить.
Поворачивает голову в сторону двери, когда из-за неё слышится шум, оповещающий приближение младшего брата. Иосиф ощущает их потерянность как свою собственную. Он кивает, когда брат вновь оказывается в комнате.
Всё хорошо. Они будут в порядке, ведь иначе и быть не может. Они пройдут и через это испытание, как проходили множество до этого. Они справятся. Иосиф знает, насколько сильными могут быть его брат и сестра.
Поднимается с колен сам, помогает брату поднять и Веру. Они восстанут вновь. Случившийся пожар сделал их сильнее, ведь сколько бы сильно ни хотелось каждому из них покинуть эту комнату, никто на это на самом деле не отважится.
- Нет нужды просить прощения, брат. Ты сделал для меня слишком много. И страх твой исчезнет под натиском всего, что ещё предстоит сделать.

+2

10

[indent] Когда Иоанн нашел ее, она испытала страх. Но когда она снова предстала перед Иосифом, не в силах скрыть своего греха и своего предательства, это было гораздо хуже, чем просто страх. Она боялась Иоанна из-за того, что он мог с ней сделать, но Иосиф вызывал в ней ужас только тем, что он мог подумать о ней и ее поступке. Чувство вины, стыда и невыразимого страха гнуло ее, прижимало к полу, как тяжелая ноша – только некому было увидеть эту ношу и уж подавно снять с нее. Кроме Отца. Но разве Отец станет освобождать ее от этой тяжести? Он милосерден, но он также и справедлив, а она не заслужила помощи.
[indent] Отец говорит с ней мягко, но разве она не знает этой мягкости, разве она слышит этот голос впервые? Может быть, сейчас он мягок, но он может быть так же мягок, когда решит, что пришло время для наказания, которое он почему-то отложил сейчас. Она никогда не может быть уверена в том, что он не сердится, она никогда не может быть уверена вообще ни в чем, когда речь идет об Иосифе. Он выше ее понимания, и ей никогда не подняться так высоко.
[indent] Иоанн думает, что он опасен, думает, что в нем поселилось зло, которое пустило в нем корни и никогда не отпустит, думает, что он давно стал чудовищем. Иоанн не знает, что он всего лишь мальчишка рядом с Иосифом.
[indent] Ведь Отец не сказал, что простил ее. Он всегда обращался со словом лучше их всех. Ему даже не приходилось лгать, чтобы сказать нужное и убедить своего собеседника в том, в чем его нужно убедить, и если бы Вера не была ему сестрой, она бы попалась на это, как и вся его паства. Но что он говорит на самом деле? Что это его вина – то, что он так и не смог воспитать из Веры по-настоящему преданную делу помощницу. Что он оставил их одних – и она беспомощная и никчемная, и не способна хоть что-то сделать без него. Что все позади – и теперь ничего не мешает ему привести в действие отложенное до срока наказание. Что они вместе – и никто, ни Иоанн, в котором на самом деле столько любви, ни строгий, но очень хорошо все понимающий Иаков не встанут на ее защиту, потому что она не принадлежит им. Что они найдут способ вернуть все как было – она вернется к семье, в общину, прочь из опасного, негостеприимного мира, не так ли? Этот мир, мир, в который они вернутся, она уже давно знает гораздо лучше того, в который сбежала из-за собственного малодушия.
[indent] – Да, Иосиф, – она всхлипнула и слабо улыбнулась. – Теперь, когда ты с нами, у нас все получится.
[indent] Когда Иоанн вернулся, она испытала короткий прилив облегчения, хотя и знала, что на самом деле он ей не поможет. И все-таки это как будто бы легче: когда рядом кто-то, чей гнев не собирается темными тучами над ее головой, как что-то необратимое и неконтролируемое. Она знает, на что он способен, прекрасно знает, но почему-то сейчас Иоанн совершенно не пугает ее – да и раньше ее гораздо сильнее пугало его сходство с братом, чем он сам. Она почти не слышала, что именно он говорил, но его голос звучал успокаивающе, и кого он пытался успокоить – ее или Отца? Вера ухватилась за его руку, бросила быстрый взгляд на Отца, не зная, может ли встать на ноги, потому что груз ее вины остался на прежнем месте. Если ее некому было казнить – что же, она научилась казнить себя сама. От Иоанна, как всегда, пахнет дорого – даже остатки запаха сигаретного дыма какие-то другие, и дело ли в том, что  именно он курит, или в том, что на дорогом костюме любой запах облагородится, поди разбери. Она никогда не курила. Она не знает. Ее пальцы успели на секунду сжаться на руке Иоанна, прежде чем она снова обрела уверенность, решимость – все то, чего ей всегда на самом деле не хватало. Жалкие крохи того, что позволяло ей владеть собой. Она все еще боялась, но еще она знала, что должна сказать, потому что эти слова так или иначе должны быть сказаны, чтобы не допустить новой катастрофы. Еще одного такого раза никто из них не вынесет. И еще неизвестно, что случилось с бедным Иаковом за то время, что их нет. Семья не должна быть разделена, потому что это ведет к ужасным последствиям. Вера настолько крепко, насколько могли ее руки, обняла Иоанна и выпустила, чтобы посмотреть на Иосифа – не в глаза, достаточно смотреть на его лицо.
[indent] Что мы будем делать?
[indent] Иоанн предаст ее, и Иаков тоже предаст, но пока этого еще не случилось. Пока она до сих пор время от времени чувствовала себя прежней Верой, избавленной от страха и сомнений. Стоя на ногах, думать гораздо проще, а может, дело было в этих ее… настроениях, которые так часто сменяли друг друга.
[indent] – Мы делали все, что могли, но мы где-то ошиблись. Что мы сделали не так?

+2

11

В воздухе слишком хорошо ощущается та недосказанность, то напряжение и явное недопонимание друг друга. Им бы просто поговорить. Спокойно, без страха осуждение, без страха быть осуждённым или вовсе наказанным. Но, когда они на самом  деле говорили друг с другом максимально открыто? Разве он успел поговорить с братом в тюрьме, не пытаясь того обвинить во всём чем только можно было? Нет. Разве он пытался завести диалог в машине, вместо того чтобы напряжённо думать о том, что ему до ужаса плохо. А что говорить про Веру?
Она его при первой встрече явно испугалась, потом, возможно, подумала о том, что он всё расскажет или уже рассказал Иосифу. Да и он ей ведь тоже врал.
Они все друг другу врали. Чего ради? Какая высшая цель стояла перед ними, заставляя отравлять отношения не только с местными, но и между собой. Что там о спасении души? О вратах рая? Никому из них туда ходу нет, и не будет. И плевать Богу на сломанные судьбы. Плевать на проблемы, как мелкие, так и глобальные. Иоанну также плевать. Он не очень хочет возвращаться, пусть и скучает по тихим и уже родным краям.
Ощущения дома должно быть рядом с семьёй. Когда-то так, в самом деле было. Они собирались все вместе, они были движимы благой целью. Только вот не зря говорят «Благими намерениями вымощена дорога в ад». Пришли они туда сами или же ряд событий сложился настолько «удачно» вряд ли уже кто-то ответит.
Не нужно говорить о том, что все развалилось. И той глупой, действительно детской надежды, что с выходом брата все станет как прежде, и нет уже. Превратилось в пепел и разнеслось ветром в разные стороны.
Брат говорит о том, что нет нужды переживать, винить себя или додумывать лишнего. Вера говорит о том, что они ошиблись, сделали что-то не так. Иоанн думает о том, что ему физически больно думать, но, продолжает уверенно стоять на ногах. Не в первый раз, очевидно, и не в последний. Не бывает бывших наркоманов и курильщиков.
Рано или поздно, всё возвращается. Словно бумеранг. Сейчас «прилетело» довольно ощутимо.
И честное слово, ему совсем не хотелось играть на публику, изображать этот цирк с прекрасным настроением и поганым чувством вины.  Конечно же, ему было жаль, что все развалилось. Что каждый из них чуть было не погиб. Что их спасло буквально чудо. Это те очевидные вещи, которые они понимали и осознавали в полной мере. Потому что побыть в одиночестве после стычки с помощником они успели. Времени было даже слишком много для подобных размышлений.
А хочется ли ему что-то делать? Никакой мотивации, никакого желания. Ему так паршиво, что на самом деле, он просто согласно будет кивать, пока его не оставят одного. Но, его никто не оставит одного. В этом и проблема. В его слабости. Слабости и полном нежелании отстраивать всё наново.
Он хочет чего-то другого. Столько лет вкладываться, а потом видеть, как все твои труды исчезают под прожорливым огнём. В чём смысл? И не испытание — это божье. Явно не для него. Может быть, для Иосифа – да. Только вот быть какой-то пешкой между Богом и братом-то ещё удовольствие.
Можно было бы говорить о законе. Мол, по бумагам, многие разрушенные шерифом и его помощниками территории официально их. Ну докажет он, а дальше что? Пропажу людей объяснить легко – в лесу опасно, звери дикие, сильные, вот и случилось несчастье с некоторой частью команды шерифа. Но, обязательно подключаться местные. Их слово против слова их семьи. Этот процесс может затянуться на года, привлечь внимание прессы. Будет лишь хуже. Хотя казалось бы, верно.
Ему нужно рассказать всё брату. Нужно. Но, как открыть рот, как заставить себя признаться в том, что именно «он» облажался?
— Я облажался, — чуть хрипло отзывается Иоанн. Начало положено, да? Нет.
— Вера нужна мне была здесь, чтобы… я не сорвался. Но, смысл в том, что В чём, в чём смысл, а? рот открыл, а почему-то подумать не смог о том, как правильно сказать — Смысл в том, что, я не поеду с вами обратно. Не сейчас уж точно. Мне нужно время, чтобы осмыслить все произошедшее и понять, где именно я себя вижу. Я верю в тебя и твои цели, брат, но, я больше немогу слепо за тобой следовать, прости.
Сказать он сказал. Часть правды в этом есть. Он не вернётся назад пока не вытащит того говнюка и не вытрясет из него всю дурь. И плевать, что в прошлый раз Джош его чуть было, не убил. Разберётся по ходу дела. А говорить о том, что он опять подсел. К чему? Так его никто не оставит, не даст возможности действовать самостоятельно. А значит надо будет действовать грубо, разрушать все-то хрупкое, что осталось от их семьи. Или потом знатно получить от Иакова. Этого бы вот совсем не хотелось. У них и без того находились поводы чтобы погрызться. А так пляши, гуляй, твори и вытворяй. В воспитательных целях, разумеется. А как иначе.

Отредактировано John Seed (27-09-2018 17:28:57)

+2


Вы здесь » Crossover Apocalypse » Я тебя ни на кого не выменял » I won't crucify the things you do


Рейтинг форумов | Создать форум бесплатно © 2007–2017 «QuadroSystems» LLC