В общем и целом вопросов набиралось уйма, а ответов Фандорин не находил, не помогало даже хваленое шестое чувство с удачей. Он «сканирует» себя и не понимает, что чувствует: вроде и рад, что из лаза тянет заманчивым свежим ночным воздухом, но он порядком не готов. Если Зуров уже успел переодеться в рубашку, которая действительно была бельмом в их плане, и уже начинал натягивать чужие штаны, то сам Фандорин все никак не мог подойти к черному свертку. Ох, и не лежала у него душа к женским вещам. Он аккуратно разворачивает черную тяжелую ткань и почти брезгливо поднимает ее, натягивая сначала на голову, потом на плечи. Где-то в плечах (все же плечи у Эраста Петровича мужские) он понимает, что попал в ловушку: дальше упрямая ткань не хочет идти, а Зуров уже подался к лазу. Ткань трещит, но все же через некоторое время поддается, а недовольный промедлением Ипполит Александрович уже постукивает чужим сапогом по доскам сарая, Фандорит, продвигаясь по лазу, шипит что-то подобное «никогда больше в жизни», «что б я еще раз», «боже мой». Читать дальше.
Вверх страницы
Вниз страницы

Crossover Apocalypse

Информация о пользователе

Привет, Гость! Войдите или зарегистрируйтесь.



Lord, save me

Сообщений 1 страница 9 из 9

1

— Lord, save me —
Joseph Seed & Faith Seed
[Far Cry 5]

https://i.imgur.com/7h6Koe2.png

— Описание эпизода —

My name is whatever you decide,
And I'm just gonna call you mine.
I'm insane, but I'm your baby.
Echoes, love your name inside my mind,
Halo, hiding my obsession.
I once was poison ivy, but now I'm your daisy.

И после того, как она отдала ему всю себя, она умерла. А затем она переродилась.

Отредактировано Faith Seed (19-06-2018 02:10:06)

+1

2

[indent] Только теперь она была по-настоящему счастлива. Всю свою жизнь она зависела от родителей, каждый ее шаг контролировался, за каждым ее действием следили, каждое ее слово тщательно взвешивалось, а теперь… Она никак не могла привыкнуть к этому чувству. Больше не будет никого, кто заставит ее делать то, чего она делать не хочет. Отец не позволит никому обидеть ее, он сделал для нее… невероятное, невозможное. Преступное. И все это для нее одной, хотя она была всего лишь девчонкой, которую он встретил однажды. Никто и никогда не любил ее так, как любил он.
[indent] Долгое время она боялась, что кто-нибудь поймет, что кто-нибудь догадается. Кто-нибудь придет к ним и разлучит их, а мысль о разлуке была невыносима. То, что она нервничала и переживала, врачам удивительным не казалось, а потом ей стало легче. Сначала она попробовала Коаксил, но от него тошнило. Секонал вызывал кошмары. Валиум стал спасением, но в какой-то момент он как будто перестал ей помогать – или ей так казалось. Прозак. Истина была в Прозаке. Скоро она перестанет нервничать и откажется от этих таблеток. Скоро. Ей просто нужно еще немного времени.
[indent] Вера была очень мила, но иногда Рэйчел казалась, что та была не просто не от мира сего – она скорее уже давно потеряла всякую связь с реальным миром и жила где-то в своем воображении. Говорят, такое бывает после каких-то ужасных душевных травм, потрясений, которые человек не может пережить и остаться при этом прежним, закрывается в себе и выстраивает вокруг собственный мир, который гораздо приветливее реального. Спрашивать у кого-то о причинах, по которым Вера все больше и больше уходит от реальности, Рэйчел не решилась и втайне жалела ее, старалась не говорить каких-то вещей, которые могут ее задеть или расстроить. Отец наверняка видел, что в последние месяцы ей становится хуже – он видел все, он очень хорошо понимал людей, и ее непрошеные советы явно будут не к месту. Рэйчел нравилось иногда помогать Вере. А вот церкви, как ей казалось, не хватало цветов. На месте Веры она бы высадила тут ну хотя бы пару розовых кустов, но Вера не то чтобы много понимала в цветах.
[indent] – Спасибо, что помогла, Рэйчел, – раздался безмятежный голос прямо у нее за спиной.
[indent] Не сумев подавить дрожь, Рэйчел медленно выдохнула и обернулась. Вера вечно подкрадывалась вот так, незаметно, и хотелось ее выругать, но как посмотришь ей в глаза – слова застревают где-то в горле. Рэйчел неопределенно повела плечами: было бы за что благодарить.
[indent] – Ждешь Отца? – так же безмятежно спросила Вера, глядя на нее широко распахнутыми глазами с пугающе расширенными зрачками.
[indent] Рэйчел кивнула.
[indent] – Он очень хороший. Отец. Если бы не он, меня бы здесь не было. Их всех, – Вера обвела рукой людей вокруг, – здесь не было бы. И он так хорошо понимает людей, – Рэйчел не без легкой неприязни отметила какую-то почти влюбленную мечтательность и восторженность на лице Веры.
[indent] – Да, – осторожно ответила она, глядя по сторонам в поисках предлога уйти от этого разговора и больше не видеть выражения этого лица. Ей не хотелось думать о том, что оно означает, как и то, как Вера каждый раз льнула к Иосифу. Это не всегда выглядело по-сестрински, и то, что они не были друг другу родными, роли не играло. Рэйчел все равно не хотелось это видеть.
[indent] – До сих пор не могу поверить, что он выбрал меня, – Вера склонила голову к плечу и покачнулась на месте. – Я была всего лишь никому не нужной грешницей, а он пришел – и осветил мою жизнь.
[indent] Что-то гнилостно пахнущее и ледяное хлынуло в сердце, но Рэйчел не смогла ни сказать что-то, ни сдвинуться с места, хотя больше всего ей хотелось зажать уши руками и сбежать, чтобы больше ничего не слышать. Это ее жизнь он осветил, это ее он спас, это для нее он был всей любовью и всем смыслом жизни.
[indent] – Он очень поддерживал меня, – ударить бы Веру по ее улыбающимся губам. А она заговорила совсем тихо, чтобы больше никто не слышал: – Он очень ласковый. Никто не представляет, насколько. Он так обнимал меня, – Вера обхватила себя руками за плечи. – Когда он так делает, кажется, что больше никто и никогда тебе не навредит.
[indent] И за шиворот полилось тоже. Хотя, кажется, ее прошиб холодный, липкий пот. Она даже улыбнуться не могла.
[indent] – А никто и не навредил, – Вера звонко рассмеялась, и очень хотелось затолкать ее дурацкий смех ей обратно в глотку. – Он всегда старался помогать людям. Отдавал всего себя.
[indent] Сердце гулко ударило в груди, как будто споткнулось, а Вера посмотрела ей прямо в глаза. Глаза были голубыми. Она никогда раньше не обращала на это внимания. Рэйчел стало трудно дышать. Как будто смотришь на собственное отражение в зеркале, и это отражение ведет себя совсем не так, как положено отражению.
[indent] – А я, глупая, сначала думала, что он хочет мне навредить. Он никому не хочет навредить. Даже тем, кто хотел причинить вред ему. А теперь они тоже с нами, наши… Ангелы. Хотела бы я вернуть это время, – теперь она не улыбалась. – Знаешь, иногда мне кажется, что он разлюбил меня.
[indent] Кажется, ее начало тошнить. Рэйчел покачнулась и неожиданно даже для самой себя схватила Веру за грудки.
[indent] – Что ты хочешь сказать? Ангелы – они что, они… – она не находила слов для той страшной догадки, мелькнувшей в ее голове. Хотелось спросить, что значит «разлюбил», и что значит «ласковый», но это сейчас, кажется, все-таки не главное.
[indent] – Ну знаешь, – Вера удивленно похлопала ресницами, даже не попытавшись стряхнуть ее руки. – Иногда человека надо спасти, даже если ему кажется, что он не нуждается в спасении. Иногда человек просто сам не знает, что он болен.
[indent] Ее действительно тошнило, но флуоксетин вызывает снижение аппетита, и желудку просто нечего было выбрасывать из себя сейчас. Рэйчел в ужасе оттолкнула от себя эту ненормальную, в панике оглядываясь по сторонам и надеясь, что никто не заметил этого. Если бы такое сказал кто-нибудь другой, она бы, наверное, не поверила. Она и Трейси не верила, когда та говорила, что что-то нечисто. Но Вера – эта наоборот выбалтывала все, что было у нее на уме. Да и Рэйчел уж наверное неплохо понимала, когда ей врут. Она прижала руку ко рту.
[indent] – Я… слушай, мне нехорошо. Я отойду подышу воздухом, ладно? Ну, чтобы меня не теряли.
[indent] Она не так глупа, чтобы искать Иосифа и выяснять… боже, да она сама закрывала на все это глаза, не хотела видеть! Хотела бы она знать, насколько она нужна ему. Наверное, нужна, если он даже избавился от ее родителей. И что он хочет от нее? И почему так долго ждал? А если она действительно так нужна ему, то как скоро он начнет беспокоиться? Стараясь шагать спокойно, Рэйчел несколько раз оглянулась, и когда церковь больше не было видно, она припустила со всех ног, стараясь держаться подальше от дороги. Надо найти кого-нибудь. Попросить помощи. Надо что-нибудь придумать, а затем сбежать как можно дальше. Каблуки мешали идти, из-за них то и дело подворачивались ноги, и Рэйчел стянула туфли, понесла их в руке. Хотелось плакать от обиды, от чувства предательства, но она упрямо сжимала губы и снова переходила на бег.

Отредактировано Faith Seed (06-06-2018 02:19:26)

+1

3

Even in Hell
I am with you

Каждая потерянная душа обязательно найдёт свой путь к свободе. Каждый человек, блуждающий по дороге собственной жизни, не знающий, что поджидает его за каждым новым поворотом, найдёт свою тихую обитель. Каждому, кто блуждает в кромешной, непроглядной темноте, кто не может сделать ни малейшего вздоха от ужаса перед неизвестным, кто пытается хоть кончиками пальцев нащупать ускользающие стены в безграничной и поглощённой темнотой комнате, будет протянута рука. Такова Его воля. Такова воля и Отца. Каждый, кому не нашлось места в привычном мире, полном соблазнов и ненужных, лишних для человека благ, обретёт покой здесь, в долине округа Хоуп. Каждый, кто решит отвернуться от своего прошлого, чтобы обрести новое, светлое будущее, даруется этот шанс. Отец любит каждого своего ребёнка, что приходит под покровом самых тёмных своих дней за помощью или советом. Он готов протянуть руку каждому, кто этого желает всей душой. Он не отпрянет, не отвернётся. И ничего не попросит взамен, ведь не нужны ни Отцу, ни Всевышнему никакие материальные ценности, никакие дары или подношения. Нужны ему только верность и вера в то, что все они работают сообща над общим делом, на благо будущего поколения, во имя новой жизни после свершения Коллапса. Отец верит каждому, кого впускает в своё сердце, и не имеет значения, какое прошлое осталось за плечами путника. Он даёт им второй шанс, в котором они так сильно нуждаются. Отец верит в то, что никто и никогда не сможет вонзить нож ему в спину, ведь разве способны нуждающиеся на подобную подлость, хотя бы единожды испробовав её на себе? Он верит так же неистово, как люди доверяют ему. Его паства всегда рада приветствовать новых лиц. Он прощает путникам все грехи, в которых те яростно каются. Он прощает всё, оставляя их деяния всё в той же старой, никому более не нужной жизни. Но может ли он простить неверие? Может ли действительно поверить в то, что кому-то станет плохо в истинном рае на земле, что он с братьями строил так долго и продолжает строить?
Когда-то давно терпение не было его сильной стороной. Он не думал, что может найти в себе столько сил для того, чтобы действительно простить, не оставив в душе места для потаённой обиды или злобы. Но гнев разрушает, испепеляет всё изнутри, сжигает до черноты внутренности и кости, поэтому Иосиф больше не злится. Он просто ждёт, ведь всем воздаётся по деяниям их. Его задача - нести учение Его и волю Его. И он, как любящий отец для своих детей, вопреки собственным желаниям должен наказать заигравшегося ягнёнка, чтобы никогда не мыслил о том, чтобы покинуть зелёный луг, напугавшись сказок о злых волках. Ведь на самом деле внутри коммуны бедному ягнёнку нечего бояться.
Он не переставал думать о Рэйчел, несмотря на то, что других забот было более чем достаточно. Он не переставал думать о тихой девочке, что проделала с ним такой долгий путь не только из одной точки на карте до другой, но путь духовный. Она так много пережила, а впереди её ожидало ничуть не меньше. Он надеялся, что она сможет со всей стойкостью принять то, что для неё уготовано. И он даже был бы уверен в том, что она справится, если бы не Вера.
Состояние младшей сестры сейчас заботит его ничуть не меньше. Ей с каждым днём всё хуже, всё менее внятной и осознанной становится её речь. Болтает то одно, то другое. Наводит смуту среди остальных членов их коммуны, вселяет сомнения в их и без того беспокойные сердца.
Он не может допустить того, что все многолетние труды рухнули из-за неспособности одного человека держать язык за зубами. Видит Бог, он с радостью бы обошёлся без крайних мер. Но порой Отец должен быть суровым и справедливым. Даже если он этого не хочет. Ведь иначе дети его перестанут различать благо и худо. И не будет больше покоя в их зелёной долине.

Когда потерянная душа блуждает во тьме, его основная задача - показать ей путь назад, к свету. Узнав от Веры в церкви, что девочка не многим ранее убежала в неизвестном направлении, он ощутил немыслимое беспокойство - кто знает, что сестра в своём блаженном состоянии могла наговорить той, что ещё не до конца освоилась на новом месте, той, за которой он должен был присматривать куда более тщательно, на самом деле, а не погружаться с головой в дела коммуны. Разговор с Верой может подождать. Он обязательно к этому вернётся. Обязательно расскажет непоседливой сестре, что не стоит болтать всё, что приходит в голову. Это может ранить. И не только людей вокруг. Он удостоверится в том, что этот урок она заучит раз и навсегда, чтобы ему более не приходилось срываться с места, терзаться неизвестностью и переживаниями о судьбе малютки Рэйчел, которая невесть где сейчас, совсем одна, не понимает, что происходит вокруг неё.
Пикап около церкви пустует, ключи, как и всегда, оставлены в замке зажигания. Иосиф усаживается за руль, включает фары и выключает вездесущее радио - сейчас не время и не место для музыки. Необходимо найти девочку и привести обратно домой, узнать, что именно она услышала. Об этом он думает, пока колёса автомобиля шелестят по песчаной дороге. Об этом думает, пока сворачивает с одной дороги на другую, предполагая, что девочка не станет уходить глубоко в лесную гущу, чтобы не заблудиться. Она не настолько хорошо знает все эти места. Иосиф думает, что, пожалуй, кроме Уилла, что доставляет коммуне свежее мясо, никто и не знает эти места так, чтобы даже в сумраке бродить вдалеке от дорог.
Неспешно ведёт машину с одной лесной дороги на другую, зная, что и на главные дороги девочка вряд ли выйдет, если не захочет быть пойманной. Не хочет, чтобы кто-то другой кроме него привёл её обратно домой. Он знает это и не может ей отказать. Не думает о том, что в слишком многом действительно не может отказать малютке Рэйчел. И это прямиком его вина, что теперь она где-то совсем одна, один на один со своими мыслями, напуганная и одинокая. Он сделал это своей чрезмерной любовью. И теперь придётся проявить твёрдость.
Один поворот сменяет другой, когда он всё же замечает знакомый силуэт, упрямо движущийся через все преграды. Босиком. О, боги, его девочка действительно боса. Двигатель затихает, Иосиф выходит из машины, осматривается по сторонам прежде, чем двинуться следом за девушкой. Широким шагом расстояние между ними сокращается.
- Рэйчел, стой. - он допускает мысль, что девочка может быть настолько напугана, что прямо сейчас сорвётся с места в попытке убежать. Но так же он знает и то, что ягнёнок всегда хочет быть найденным. И надеется, что она всё же попытается прислушаться к нему. - Не убегай от меня.
Идёт следом тяжело и уверенно. Ему не хочется, не хочется быть жёстким, но ему попросту не оставляют никакого выбора. - Стой. - он не кричит ей вслед, но знает, что она прекрасно его слышит - без двигателя автомобиля в лесу совсем тихо, только ветер заставляет деревья едва-едва шуршать ветвями. Пара шагов - его пальцы сжимаются на её предплечье, но не останавливают. - Ты напугала меня, Рэйчел. - наверное, так же когда-то смотрел на него его собственный отец, когда говорил, что опечален тем, какой выбор в этой жизни делает его сын. Он хочет думать, что всё совсем не так.
Иосиф идёт с ней шаг в шаг дальше вдоль дороги. Он помнит, что совсем недалеко отсюда есть заброшенный дом, который некогда принадлежал одному семейству, что решило бросить всё и убраться подальше из Хоуп. Вполне возможно, что его люди убедили их остаться, перехватив на выезде из округа.
- Давай пройдёмся. Поговорим. Мы давно не разговаривали. - пальцы на чужом предплечье сжимаются не больно, он не держит её крепко, зная, что вырываться она вряд ли станет. Пальцы на предплечье задерживаются всего несколько минут, просто для того, чтобы убедить девочку, что ей не нужно бежать и прятаться. Не с ним. Не от него. Опускает пальцы и переплетает их с чужими ласково. - Всё хорошо. Ты всегда можешь всё мне рассказать. - дом показывается, когда лесная тропа петляет влево. Он указывает в его сторону свободной рукой. - Здесь нам никто не помешает. Сюда не придёт Вера и не наговорит тебе новых гадостей. - улыбается понимающе. - Ведь поэтому ты убежала, верно?

+1

4

[indent] Ее тошнит. Ее ужасно тошнит, и почему-то это чувство тошноты не хочет отступать. Она сняла туфли, осторожно ступая по земле: нельзя так сразу научиться ходить босиком, не привыкшей ногой, каждая чуть более острая травинка, каждый сучок и каждый камешек так и норовят впиться в ступню, но по крайней мере так она не подвернет ногу и не останется здесь лежать, как глупая овечка в ожидании кого-нибудь по свою душу. Ну уж нет, она не будет овечкой. Поэтому она морщилась, вздрагивала, пару раз даже всхлипывала, отчаянно жалея себя и свои ноги, но продолжала идти. Некому ей помочь, больше некому, у нее есть только она сама. И даже если бы родители были живы, а она могла бы им позвонить – она бы этого не сделала. Чего ради? Нет уж, лучше выкарабкаться из чего угодно самой, чем унизиться перед этими людьми, никогда не бывшими для нее по-настоящему родными. Рэйчел резко охнула, поджав правую ногу – очередная обломанная тонкая веточка больно впилась сучком в мягкую, непривычную кожу сквозь тонкий капрон чулка. И ее все еще тошнит, хотя страх после первого часа (или около того – у нее были часы, но она не помнила, когда именно сбежала) слегка отступил. Но ее продолжает тошнить, а сердце колотится как сумасшедшее, ком подкатывает к горлу, во рту сухо. Хочется пить. Кружится голова. Боже, как ей плохо. Только бы не упасть в обморок. Когда начала кружиться голова, Рэйчел остановилась и глубоко вздохнула, борясь с тошнотой. Надо присесть. Ненадолго. Она медленно опустилась на землю, слепо щупая вокруг рукой. Уронила туфли и прижала руки ко рту. В желудке было пусто, и теперь она могла только икать всякий раз, когда накатывалась новая волна тошноты.
[indent] Что он делал здесь? Что они все здесь делали на самом деле? Боже, к кому она потянулась, кому доверилась, за кем пошла, от кого приняла помощь?
[indent] Проклятый Прозак.
[indent] Надо идти. Надо продолжать идти. Встать прям сейчас, иначе она так и останется здесь, и с каждой минутой встать будет все труднее. Громко икнув еще раз, она подцепила слабыми, неловкими пальцами туфли и медленно поднялась.
[indent] Когда стемнело, ей овладело какое-то отупение. Ноги гудели: она давно столько не ходила, да еще и босыми ступнями по земле. Все-таки пришлось выйти на дорогу, потому что она не хотела заблудиться и таскаться здесь кругами, пока ее не схватят и за волосы не приволокут обратно к Иосифу. На какое-то время остроту мыслям вернул камень, оставивший глубокий порез на ее ступне – сочилась кровь, рану щипало из-за грязи и пота. Теперь она все больше думала о том, что испорчен чулок. Надо бы, наверное, их снять. Чулки. Все равно никакого толку. Потом. Иначе сейчас она сядет и уже не встанет. Будет ждать, пока кто-нибудь найдет ее по указке Иосифа, который наверняка уже обнаружил пропажу. Как он выглядел в этот момент? Походил ли на ее отца с его бешеными глазами? Скривившись, как от боли, она представила любимое, знакомое до каждой морщины лицо, искаженное, обезображенное злобой. Это было больно, все еще больно, хотя теперь она знает, что злость – не самое страшное, на что он способен. И ее отец рядом с ним – мочащийся под себя трусливый щенок. Рэйчел жалобно всхлипнула. Ее никогда раньше так не предавали. Она не знала прежде, что такое настоящая боль.
[indent] Было это шуткой этих мест, или причиной всему была ее усталость (и Прозак, проклятый Прозак, это из-за него она не может соображать нормально), но, уверенная в том, что быстро кинется прочь от дороги, если услышит приближение автомобиля, Рэйчел не заметила его, пока не стало поздно. Она обернулась и, кажется, увидела Отца немногим позже, чем он увидел ее. В отчаянии она отвернулась и прибавила шагу, но даже просто наступать было больно: на ступнях было уже немало мелких царапин. Она должна попытаться убежать, должна. Рэйчел обернулась снова, резко выдохнула, рванулась, попятившись, в диком отчаянии. Ей не убежать. Он догонит ее, он почти ее догнал.
[indent] «Нет…»
[indent] Она снова повернулась к нему спиной. Еще немного. Последнее усилие, потому что она не сдастся, она не позволит ему победить так просто, она не побежит к нему.
[indent] Не убегай от меня.
[indent] Он вонзил эти слова в ее сердце, и для этого ему даже не нужно было приближаться. Она оступилась, и слезы брызнули из глаз, затуманивая дорогу, которую и без того было плохо видно. Боже, почему так больно?
[indent] Стой.
[indent] Она сжала зубы, чтобы он не услышал ее всхлипа. Пусть он уйдет. Пусть он просто оставит ее. Разве он не причинил ей достаточно боли?
[indent] Ты напугала меня, Рэйчел.
[indent] Если бы это был ее отец, то сомкнувшиеся на ее руке пальцы дернули бы ее назад, разворачивая к нему. Иосиф был не таков – и только теперь она ясно, несмотря на застилавшие все слезы, видела, кто он такой, и что он делает своими ласковыми словами. Горло стискивает так, что она с трудом разлепляет губы, собирая всю свою злость, всю свою боль, когда слабо дергает рукой в тщетной попытке вырвать ее из пальцев Иосифа.
[indent] – Не смей меня трогать, – слезы не только в ее глазах – слезы в ее голосе. Поэтому на Иосифа она не смотрит: ей и без того плохо. И она не хочет, чтобы он слишком ясно видел ее слезы. Больше никогда, больше он не имеет на это права. – Больше никогда не прикасайся ко мне.
[indent] Почему она не бежит? Сейчас, когда опасность так близко, у нее за спиной должны распахнуться крылья, она должна рвануться вперед и убежать, чтобы он никогда ее не догнал. Она моложе. Она сможет бежать, а ноги – пустяк, когда речь идет… о чем-то большем. Она должна. Но она слабо всхлипывает и не пытается отдернуть руку, когда его пальцы переплетаются с ее. От этого только становится больнее, и ей совсем плохо от этой нежности. Мотнув головой, она все же посмотрела на Отца.
[indent] – Нам… – она почти задыхается от подступающих слез. – Нам не о чем разговаривать. О чем? О том, как ты обманывал меня? Отпусти. Не прикасайся ко мне, – если бы только ее голос не звучал так жалобно, не дрожал, когда она снова мотает головой. – Не смей…
[indent] Заброшенный дом или его слова вызвали у нее дрожь? «Нам никто не помешает». Никто не помешает. Ее горло уже пересохло и не могло пересохнуть еще больше, когда она ухватила воздух ртом. Что он сделает с ней в этом доме? Упоминание Веры вдруг подстегнуло ее. Уже на пороге, перед ступенями, ведущими к входной двери, Рэйчел снова попыталась вырвать руку, сделать шаг назад, чтобы видеть его лучше.
[indent] – Как хорошо, что ты сам о ней вспомнил. Нет, похоже, Вера просто сказала мне правду. Кстати, почему бы тебе не развернуться и не пойти к ней? – голос Рэйчел звенел, то ли от страха, то ли от неописуемой злости и ревности. – Она, знаешь ли, переживает. Нехорошо так надолго бросать девушку и заставлять ее думать, что ты ее разлюбил.
[indent] Он не должен был так поступать с ней. Что она сделала такого, что заслужила это? Почему это случилось именно с ней? Рэйчел закусила губу, чувствуя, как потекли по лицу слезы.
[indent] – Я не хочу тебя знать, – простонала она, мотая головой. – Не хочу тебя видеть. Да я ведь никогда и не знала тебя по-настоящему.
[indent] Новый всхлип, она содрогнулась всем телом, опустив голову, и расплакалась, шумно вдыхая – это были те слезы, которые она не пролила, пока убегала, и теперь они нашли выход.

Отредактировано Faith Seed (06-06-2018 02:18:03)

+1

5

На какие-то несколько секунд ему кажется, что все надежды касательно Рэйчел идут крахом. На несколько секунд он позволяет волне ледяного холода пробежать по позвоночнику, когда он слышит решительность в родном голосе.
- Не трогай меня. - говорит девочка, а у него сердце сжимается, рвётся на части, кровоточит так, что, кажется, вот-вот на белой рубашке проступят характерные и такие очевидные пятна. Он бы опустил взгляд, чтобы проверить, что этого не произошло, но не отрывает взгляда от дороги перед собой, не позволяет себе сойти с выбранного пути. Знает, что как бы он ни хотел обратного, сейчас необходимо сделать, что должно. Ему не хочется быть жестоким, не хочет причинять любимому чаду страдания и лишние переживания - она уже достаточно натерпелась, достаточно повидала людской грязи, за свои года повидала так много, что он бы хотел уберечь, спрятать от всего плохого, что существует в мире, удостовериться в том, что ей никогда никто не навредит. Сможет ли он жить с пониманием, что здесь и сейчас он - именно тот человек, что причиняет ей больше всего боли? Сможет. Он утопит в себе чувство сожаления о том, что совершил, убедит себя, что так необходимо было поступить ради её же блага. Но чувство вины перед ребёнком пронесёт через всю оставшуюся жизнь.
Обязательства порой накладывают свои отпечатки. Иосиф готов пронести этот крест для того, чтобы Рэйчел больше не терзала себя сомнениями, не пугалась тех, кто хочет ей только добра, и отпустила всё болезненное прошлое. Он должен быть строгим сейчас, несмотря на всю свою безразмерную к ней любовь. Он должен научить своё дитя тому, что за каждое своё действие нужно нести ответственность. Он должен показать ей, что будет доверять ей беспрекословно, если только она будет верить ему и верить в него. Он должен показать, дать понять, как больно ему от таких слов, от её желания отстраниться, сбежать и забыть о нём.
Ему будет больно самому от тех деяний, что придётся совершить, но Иосиф верит свято, что хороший родитель должен уметь наставить дитя своё на путь истинный, даже если дитя уверено, что надоедливый родитель только пытается жизнь испортить. Он изгонит свои кошмары позже. Он прочтёт сотню молитв, но не для того, чтобы облегчить свою собственную душу, но чтобы попросить у Господа счастья и радости для той, что вытерпела так много на своём пути к новой жизни.
- Больше никогда не прикасайся ко мне. - и ему кажется, что её слёзы становятся его слезами. Горькими и жгучими. Он боится, что ничего не выйдет. Что он потеряет её. Не сможет спасти. А разве есть что-то более важное чем желание дать любимому чаду свободу? Настоящую свободу. Спокойствие. Он отдаст ей всё, что у него есть, даже если она будет противиться этому. Он подарит ей всё, даже если ей это уже не нужно.
- Я никогда не лгал тебе. И никогда не стану лгать. - ему хорошо известно, что отец любой лжи - сам дьявол, даже если это ложь во благо, «святая» ложь. - Ибо Доколе еще дыхание мое во мне и дух Божий в ноздрях моих, не скажут уста мои неправды и язык мой не произнесет лжи. - и он не врёт, не пытается убедить её хоть в чём-то помимо того, что она может совершить самую колоссальную ошибку в своей жизни, если продолжит упрямиться, продолжит искать способы сбежать от него.
Он держит её мягко и крепко, но, судя по всему, недостаточно, потому как девочка пытается вырваться, не слушает его, закрывшись от всего мира в своих страхах. Будто бы и не было всего этого времени, что она провела здесь. Будто бы они снова на той самой площадке, на прохладных качелях, чьи поручни-цепи холодят пальцы. Будто бы ему удалось отвезти её как можно дальше от старой жизни, полной ужаса и кошмаров, но она всё равно осталась там. Будто бы здесь, с ним, находится только её оболочка.
Он беспокоится, что она не слышит его. Не хочет слышать. Беспокоится, что ей куда проще закрыться, огородиться от всего реального, чтобы вновь стать маленькой и слабой Рэйчел, которую постоянно нужно оберегать. Но он ведь и так готов это делать. Готов спасать её раз за разом, только лишь бы ей это было нужно. Лишь бы только ей это помогало. Он не сможет помочь, если она не захочет, не даст ему возможность. Он так не хочет заставлять её, но если Рэйчел не оставит ему никакого выбора, ему придётся сделать его самостоятельно. Видит Бог, он хотел, чтобы всё было совсем иначе.
- Тебе не нужно прятаться от меня, Рэйчел. Тебе не нужно бояться меня. Я никогда не причиню тебе ненужной боли. Я никогда не смогу навредить тебе. - не позволяет вырваться из захвата цепких пальцев, держит крепко, тянет обратно к себе и смотрит внимательно.
Во взгляде Иосифа расплывающаяся туманом нежность пополам с пониманием того, что некоторую боль ему всё же придётся причинить. В его взгляде смирение с тем, что необходимо сделать, если это единственное, что может спасти Рэйчел от бесконечного побега от самой себя. Он готов пойти на подобное преступление против собственных желаний, и никогда в этом ей не признается. Он готов возложить себя на алтарь, скормить себя её всепоглощающему страху, только бы в итоге девочке стало легче. Ему нет дела до того, что станет с ним. Только то, что будет с ней.
Он смотрит на Рэйчел с неприкрытой любовью и строгостью. Сколько бы он ни любил своё дитя, он не может позволить, чтобы девочке сошло с рук подобное.
- Вера не знает и половины того, о чём говорит. Меня беспокоит её состояние. Кажется, она окончательно перестала различать мир своих фантазий и реальность. - его голос полон сожаления, беспокойства по поводу этой возникшей проблемы. Он тянет Рэйчел к себе осторожно, не настаивает, не хочет спугнуть, не хочет напугать ещё больше, чем это сделали глупые россказни. Тянет Рэйчел к себе и заключает в объятия. Поглаживает по волосам мягко, зная, что слёзы это не остановит. - Прости, что меня не было рядом. Прости, что я дал ей напугать тебя. - дверь в дом открывается без малейшего сопротивления, Иосиф продолжает прижимать вздрагивающую Рэйчел к себе, когда пальцами свободной руки закрывает входную дверь на замок. Окна здесь закрыты наглухо, сбежать у девочки не выйдет, пока он сам ей не позволит, не даст свободу вновь. Только в этот раз всё будет совершенно иначе. В этот раз он будет действовать предусмотрительнее. У неё больше не возникнет и мысли, что здесь, в коммуне что-то не так. Она не будет больше сомневаться в принятых им решениях. И поэтому он не спешит. В таком деле спешить нельзя, если он хочет, чтобы всё задуманное увенчалось успехом. - Вера больна, Рэйчел. Больна довольно давно. Я не хотел, чтобы ты волновалась об этом. Знал, что ты довольно сильно к ней привязалась. - не удерживает более, позволяя осмотреться в доме. Бежать всё равно некуда. Они здесь совершенно одни.

+1

6

[indent] Ей надо было поступить иначе. Она не должна была исчезать вот так, мгновенно, да еще и после того как поговорила с Верой, нет. Надо было сделать вид, что ничего не происходит: ее родители оставили ей прекрасное наследие – умение лгать и изворачиваться. И она бы лгала и изворачивалась, даже глядя в глаза Иосифу, даже сомневаясь в услышанном, даже укоряя себя за эту ложь, потому что нутром она чувствовала – эта ложь сейчас ей нужна. А потом, когда ее отлучка не была бы внезапной и не возбудила бы подозрений – вот тогда она должна была сбежать. Подготовиться к этому, уйти в более подходящей обуви и одежде, потому что туфли на каблуке и ярко-красное кружевное платье – не лучшие помощники в побеге. Может, тогда у нее был бы шанс… впрочем, каждый раз, когда она смотрит на Иосифа, ей начинает казаться, что у нее все равно не было бы шансов. Он знает ее слишком хорошо. Она слишком открылась ему, впустила слишком глубоко, и он словно бы засел где-то глубоко в ее душе, пустил в нее корни, и она больше никогда не сможет вырвать его из себя. И к тому же он умен – а значит, многие ее поступки поймет и предугадает лучше нее самой.
[indent] Сейчас ей хочется сделать ему больно. В отместку за собственное доверие, собственное почти раболепное восхищение, собственную слепую, глупую, не желающую ничего видеть и слышать любовь, собственную боль, заставлявшую ее сердце сжиматься, когда он прикасался к ней. За то, что заставил ее раскрыться и поверить ему. За все, за все, что он сделал с ней. Она бы разорвала его на части, если бы могла!
[indent] – Ах да, – ей стоит огромного труда заставить свой голос звучать так – цинично, зло, издевательски. У нее получилось бы еще лучше, если бы ее голос не дрожал. Она резко, истерично рассмеялась. – Разумеется. Ты просто не говорил мне всей правды, может, так будет звучать лучше?
[indent] Она никогда прежде не разговаривала так с ним. Она всегда безмерно уважала этого человека, его взгляды на мир, его ум, его мудрость, рожденную из его собственного опыта, из тяжелой жизни, которую ему пришлось прожить, она всегда с огромным вниманием и уважением относилась ко всему, что он говорил, потому что она знала: Иосиф никогда не говорит чего-то впустую, не бросает слова на ветер. Теперь ее уважение падало в пропасть следом за ее глупой любовью, которой он добился, в сущности, не слишком напрягаясь, не так ли? Он просто стал тем человеком, который оказался рядом, когда она была слаба и беззащитна и не знала, где искать поддержки и помощи – а больше и не требовалось, она сама сразу же вручила ему свое сердце, положила к его ногам, содрогаясь от восторга и страха того, что это сердце будет ему не нужно. Теперь… она не знала, что последует за ее резкими словами, даже не представить не могла: он мог быть очень строгим, вряд ли он так просто проглотит все сказанное ей. И плевать. Пусть ударит. Большей боли, чем она испытывала сейчас, он ей причинить не сможет. По крайней мере, ей так казалось.
[indent] – Ненужной?! – ее голос мгновенно взвился почти до визга. Она шумно дышала, пытаясь справиться со слезами. – А какая боль мне, по-твоему, нужна? Или, думаешь, ты причинил мне недостаточно боли?
[indent] Следующий рывок получился еще слабее предыдущего, она дернула рукой с отчаянием – и обреченностью: на самом деле она уже понимала, что никуда от него не сбежит. Он не отпустит ее, а она не способна на стоящую попытку вырваться. Она не сможет ударить его в колено, не сможет вырываться так, как будто от этого зависит ее жизнь. Что бы она ни чувствовала сейчас, она… просто не сможет. От его взгляда хотелось не злиться, не плеваться ядом, а пристыженно опустить глаза, хотя чего она должна стыдиться? Она слабо и жалобно всхлипнула. Почему он так смотрит на нее? Он должен… злиться. Он должен быть в бешенстве, потому что она сбежала от него. Почему он так смотрит? Так, что ей хочется начать сомневаться, так, что сердце громко стучит в груди и тянется к нему. И этот всхлип означал, что она сдалась – она не пыталась сопротивляться, когда он потянул ее к себе. Она нуждалась в этом, как и раньше. Нуждалась в нем, в его присутствии, в его голосе, в его поддержке. Она продолжала плакать. Она прижалась к Иосифу, дрожа всем телом, закусывая губы. Его слова не резали – рвали по живому, рвали медленно и мучительно. Он просил у нее прощения, а ей казалось – не за то, что случилось, а за то, что еще не произошло. Она боялась. Что теперь случится, когда он все-таки завел ее внутрь дома, в котором нет никого, кроме них? Почему на ум идут ее родители и то, как она была заперта с ними в стенах их дома? Ей казалось, что на этот раз она оплакивает саму себя.
[indent] Почему ее всегда запирают, загоняют в угол?
[indent] Он выпустил ее, но Рэйчел не сразу сделала шаг назад. Тихо охнула – ноги заболели с новой силой, хотя наконец-то под ними был гладкий пол, она вздрогнула и сделала еще шаг назад, морщась и ища, куда бы присесть – хотя надо бы искать новый способ сбежать. Но он уже вернул свою власть над ней, уже заставил ее сомневаться в своих подозрениях, думать о том, что у нее ведь не было существенных доказательств, не так ли?
[indent] Нет. Нет, она не дастся ему так просто. Рэйчел тряхнула волосами и, отступая и бросая быстрые взгляды по сторонам, исподлобья посмотрела на Иосифа. Это было мгновение слабости. Она не позволит ему прикоснуться к ней, не в этот раз. Она не дастся ему, и неважно, что там у нее болит. Она покачала головой. Больше его разговоров о том, как она привязалась к Вере, чем реальной ее привязанности. Ей пришлось сжать губы, чтобы справиться с новой волной слез.
[indent] – Вера не имеет значения, и не надо спихивать все на Веру. Дело в тебе. Это к тебе я… была привязана довольно сильно, а я уже и не знаю, как еще это описать. Я же… – она почти шептала. – Я отдала тебе все. Я себя наизнанку вывернула. Я же жила тобой. Что еще тебе нужно? Чего еще тебе не хватает, если ты не можешь просто оставить меня в покое? – Рэйчел вытерла лицо рукой. – О чем еще я не должна была волноваться? Что еще ты от меня утаил? – она помолчала и выпалила: – Кто такие Ангелы на самом деле?
[indent] Как же патетично все это звучит. А имеет значение лишь то, что история повторялась. Когда-то, словно в другой жизни, такой же беспросветной и причиняющей боль, она присела на качели, чувствуя боль от синяков на ногах. Сегодня ее ноги болели снова, но ей было гораздо, гораздо хуже.

Отредактировано Faith Seed (06-06-2018 02:14:47)

+1

7

Их с Рэйчел разговор простым не будет, в этом нет никаких сомнений. Вряд ли хоть что-то будет теперь простым. Вряд ли что-то после этой неудачной попытки девочки сбежать останется прежним. Он не может позволить этому произойти вновь. Слишком много работы, слишком много уже сделано. И довольно много ещё ожидает впереди. Объективно, он не может каждый раз бросать все свои дела, чтобы только удостовериться, что девочке не придёт в голову бросить всё и попытаться сбежать отсюда. Он не может рисковать всем, что уже создано. Не может поставить под угрозу не только свои труды, но вклад каждого человека в общине. И как бы ему ни было мерзко, как бы ни хотел, чтобы всё сложилось совершенно иначе, выбора у него сейчас нет.
Сейчас ему нужно забыть о том, как он смотрел на неё с самой их первой встречи. Сейчас необходимо сделать огромное, непостижимое усилие над собой и поступить правильно. Убедить себя, что его безграничная к ней любовь всё только портит. Он виноват. Не она. Он просто её разбаловал. Во всём виноват он сам и его неспособность разъяснить ей с самого начала, что подобных выходок он не потерпит. Он простит её, но никогда - себя самого. Бедное, и без того исстрадавшееся дитя. Ей придётся отвечать за его ошибки. Господь милосердный, разве это справедливо? Должна ли она платить за его мягкотелость?
Иосиф думает, что так быть не должно. Ребёнок ни в чём не повинен. Ведь ребёнок - это сосредоточение всего самого чистого в этом прогнившем до основания мире. Ребёнок - это воплощённая в жизнь невинность. И работа любящего родителя - защищать эту чистоту всеми своими силами. И он готов. Готов сделать всё, что потребуется, чтобы оградить Рэйчел от ужасов, что поджидают её за каждым поворотом. Как только она покинет общину, реальный мир разорвёт её на части. Он не может этого допустить. Он должен помочь ей понять, что это место станет для неё домом, которого у неё на самом деле никогда и не было. Ведь только здесь она найдёт тех людей, которым не безразлична. Людей, которые понимают её, слушают её.
Он всегда будет слушать её.
- Я оберегал тебя. Оберегал с самой первой встречи и до этого самого дня. Буду оберегать и впредь, даже если это не то, чего, как ты думаешь, ты хочешь. - она хочет сделать ему больно, и он понимает. Если ей станет легче, если это заставить её остаться, то он позволит. Он примет эту боль как величайший дар и гордо пронесёт в своём сердце. Он справится.
Иосиф знает, что ей страшно в той же степени, что и ему. Он обещал ей новую жизнь, но в какой-то момент потерял контроль над ситуацией. И теперь всё стало слишком хрупко.
Он ведёт её вглубь комнаты и усаживает на постель. Сам садится рядом, берёт её руки в свои с трепетом, всё с теми же заботой и любовью, ведь ничего не изменилось. Что бы ни говорила девочке Вера, она всё равно для него будет маленькой сестрой, ягнёнком, которого держат у самого сердца, чтобы ничто из мерзкого и реального мира не было способно запятнать эту чистоту.
-Я пройду через всё вместе с тобой. Мы будем вместе, Рэйчел. И твоё сердце больше не будет болеть. Тебе нечего будет бояться. Я всё тебе объясню. Покажу, как всё на самом деле. - гладит бледные, подрагивающие от волнения и переполняющих её эмоций руки. Её ладони прохладные, видимо, из-за всего, что девочка пережила за последние несколько часов. Он гладит ласково и мягко, согревая, убеждая, что волноваться не о чём, ведь он здесь, с ней, а не с Верой, что болтает всякие ужасы, не с людьми, которым наверняка он сейчас так же необходим.
Он проведёт её через врата к абсолютно новому миру, потому что медлить больше никак нельзя. Он покажет, что страх не всегда плох, что в момент, когда сердце заходится в безумном ритме от ужаса, когда кровь леденеет в жилах, и кажется, будто всё хорошее просто-напросто исчезло из этого мира, тогда и приходит Голос.
Он приоткроет ей на мгновение, что покажется вечностью, дверь в живописный, тёмный и от того только более завораживающий мир, в котором совершенная истина познаётся через боль, распространяющуюся под кожей электрическими разрядами. Он поможет ей не только вступить в неравный бой, но и победить чудовищ, которые порождает её воспалённый чужими рассказами разум.
- Отправлять агнца на бойню - избавить его от кроткого и пугливого «я», сбросить с него оковы, что наложены лживыми умыслами друзей его, родными и обществом в целом». - он смотрит на неё с любовью и сочувствием, с немой просьбой простить его за то, что оставил один на один с темнотой в сердце и сомнениями. Просит простить его за то, что не уделял ей достаточно времени, дал повод шагнуть навстречу соблазнительным речам, поверить, что и здесь ей не рады, здесь она не любима. Ведь всё это безжалостная ложь.
Он не отвечает более ни на один её вопрос, отпускает только одну ладонь, чтобы поправить сбившиеся светлые пряди, заправить их за ухо.
- Мы обо всём поговорим, когда ты будешь готова. Я не буду более пытаться утаить от тебя что-то, ведь я забыл, насколько ты сильная. Я позволил себе заблуждаться, решить, что ты слишком хрупка, чтобы быть здесь наравне со всеми. Это моя вина. Я слишком беспокоюсь о тебе. - мысли складываются в слова легко и играючи, сам со всей искренностью верит в то, что говорит.
Они проведут тут какое-то время. Может быть, ему придётся отлучиться пару раз для того, чтобы уведомить братьев о своём решении, о том, что произойдёт в этом доме, чтобы рассказать Вере о том, как на самом деле важно думать о том, что говоришь, о том, какие могут быть последствия у подобных действий.
- Мы будем здесь вместе. Я не оставлю тебя. Не волнуйся. - ему понадобятся некоторые препараты, чтобы в борьбе со своими внутренними чудовищами у Рэйчел были преимущества. Это будет тяжёлый путь для них обоих, но в итоге агнец будет чист, агнец будет свободен от всех своих оков.

+1

8

[indent] Он не отвечает ей. Он говорит и говорит, но не отвечает ни на один ее вопрос. Он не отвечает ни на один ее гребанный вопрос! Она не знает, что он там себе думает при этом, но она прекрасно слышит, за всеми его ласковыми словами слышит, что он, черт побери, даже не собирается отвечать на ее вопросы! Она сама не знает, злит ее это или больше пугает. Он сейчас совсем не такой, каким она привыкла его видеть. Нет, это все еще Иосиф, ее Иосиф, Отец, заменивший ей семью, один одаряющий ее таким теплом и пониманием, какого она никогда не получала от матери и отца – но он изменился. И его слова не успокаивают сейчас, когда она чувствует каким-то нечеловеческим чутьем, что что-то в мире сдвинулось, что-то непоправимо изменилось и больше никогда не будет прежним. Ей страшно, и еще страшнее оттого что она не понимает, чего должна бояться. Туфли с грохотом падают на пол. Она встряхивает волосами, мотает в панике головой, не желая принимать его таким, изменившимся, закусывает губы – и снова позволяет ему прикоснуться к ней, вести ее за собой, как будто она не знает теперь, что он может быть опасен, как будто она не видит этих перемен.
[indent] Она не хочет их видеть. Она хочет, чтобы все было как раньше. Она хочет ничего не знать, хочет всегда быть рядом с ним, хочет знать его таким как прежде.
[indent] Она не знает, хочет ли она видеть этого человека рядом с собой, проходящим с ней «через все».
[indent] Она позволяет ему делать все, что он хочет. Она просто смотрит на то, как он берет ее ладони в свои – она чувствует тепло его рук, и в этом тепле ничего не изменилось кроме того, что теперь она боится его прикосновений, как будто каждое из них отравляет ее, – и что-то подсказывает ей, что она не дернулась бы, даже опустись его ладонь ей на колено и поднимись выше по ноге. Она ничего не может ему противопоставить. Она уже принадлежит ему, она сама не успела понять, когда перестала принадлежать себе, когда перестала жить собственной жизнью и начала жить им. Что у нее останется, если он исчезнет из ее жизни?
[indent] Она не хочет быть агнцем. Ни отправленным на бойню, ни каким-либо еще. Всю свою жизнь она была агнцем, всю свою жизнь она слепо шла за теми, кто был сильнее ее. Она встретила Иосифа и наивно думала, что он – тот, кому она наконец-то может вверить всю свою жизнь. Она снова горько ошиблась. Он предал ее. Он сделал ей больно. Он пугал ее. Она была всего лишь глупой овечкой, которая сама подставила шею под волчьи зубы. Или под нож, которым ей перережут горло.
[indent] Она не прерывает его и только едва заметно вздрагивает, когда он прикасается к ее волосам. На этот раз она не тянется за его рукой – но и не пытается отшатнуться. Пока одна рука свободна, она закрывает глаза, сжимается, надеясь спрятаться от Иосифа хотя бы за своими волосами. Она все еще чувствует тепло его руки, он согревает ее пальцы, потому что на самом деле она успела замерзнуть, пока пыталась от него скрыться. Рэйчел сжимается, как будто на плечи опускается что-то тяжелое, плачет на этот раз тихо, отчаянно пытаясь скрыть новые слезы. Он не отпустит ее. Ее голос опускается до шепота.
[indent] – Что ты хочешь сделать?
[indent] «Что ты хочешь сделать со мной
[indent] Она на секунду сжимает его пальцы. Она уже знает, что он ни за что ее не отпустит, но все равно, вытерев слезы с лица, умоляюще смотрит на него.
[indent] – Ты пугаешь меня. Иосиф. Пожалуйста. Пожалуйста, просто дай мне уйти, – осторожная попытка вытянуть свою ладонь из его. – Я очень люблю тебя, но… я не могу. Мне страшно. Пожалуйста. Пожалуйста, Иосиф.
[indent] Он не отпустит ее, она же сама это понимает. Рэйчел окатило волной холодного ужаса, она сжалась. Ее тошнило от страха, а теперь у нее закружилась голова, она зажмурилась, но легче не стало, стало хуже, и она снова распахнула глаза, стараясь успокоиться и успокоить дыхание. Он не отпустит ее. Он может сделать с ней что угодно. Никто не станет ее искать, никто не попытается узнать, что с ней случилось. Трейси… Может быть, но к тому времени как Трейси действительно начнет переживать и попытается поднять шум, будет уже поздно. Почему она не послушала Трейси? Что он сделает с ней? Предаст какому-нибудь омерзительному и болезненному процессу «очищения», а затем убьет? Боже, почему? Она сама отдала себя ему и сама помогла ему избавиться от любых преград.
[indent] – Мне плохо, – пролепетала Рэйчел.
[indent] Прозак. Ей нужен проклятый Прозак. Она выпила таблетку… кажется, утром, но ей нужно хотя бы по две в день. Или она вообще не пила сегодня таблетки? Она… она подумала, что надо попытаться снизить дозу. Что пора постепенно с этим заканчивать. Да какая разница! Ей плохо, ей просто нужно успокоиться, ей нужны ее таблетки! Если она выйдет отсюда, если сбежит – то не только ли для того, чтобы угодить в руки полиции? Наверняка кто-то догадался. Кто-то мог что-то заметить. Кто-то мог понять, что она причастна к смерти своих родителей. Голова кружится, и теперь она сама цепляется за руки Иосифа, боится пошевелиться, потому что ей кажется, что при малейшем движении она просто соскользнет с дивана на пол. Она не хотела этого делать (или все-таки хотела? ей было необходимо это), но все равно уткнулась лбом в плечо Иосифа, почти прижалась к нему. Ей требовалось хоть что-то надежное сейчас, что-то, что не шатается в этом мире.
[indent] Ей надо успокоиться. Да, да, ей надо успокоиться. Если она успокоится, но продолжит притворяться, может, ей удастся обмануть Иосифа, заставить его ослабить внимание – и тогда она сбежит. Но как же ужасно она устала. Еще больше, чем сбежать, ей хотелось положить голову Иосифу на колени и закрыть глаза.

Отредактировано Faith Seed (18-06-2018 04:18:39)

+1

9

Неохотно Иосиф пришёл к одной-единственной верной сейчас мысли - он просчитался в тот самый момент, когда принял решение оставить Рэйчел под покровительством Веры. Так должно было быть лучше, спокойнее для всех - этим он руководствовался, когда они только вернулись из города. Искренне рассчитывал, что в подобной компании девочке будет проще привыкнуть к новому месту. А ведь он прекрасно понимал, насколько сильно здесь всё отличалось от того, к чему привыкла Рэйчел: от города, от всей той жизни, что теперь кажется какой-то странной и неясной историей, из которой с течением времени начнут исчезать лица, стираться события.
Он полагал, что никаких проблем возникнуть не должно, не предусмотрел, что в один прекрасный день Вере придёт в голову разболтать всё, что творится в её голове. Он платит цену за свое легкомыслие, платит не только собственными переживаниями, но и чужим разрывающимся сердцем. Быть может, если бы только он держал девочку поближе к себе, всё сложилось бы иначе, и им бы не было нужды теперь быть в этом доме, вести все эти разговоры, которые служат не более чем приманкой, чтобы только немного усыпить бдительность, успокоить, привести всё в подобие нормы. Он пытался выиграть себе время, чтобы всё обдумать, потому что теперь счёт переходит на минуты, и каждое его слово должно вести его к цели, а не отдалять от неё. Да только вот на какой-то момент ему кажется, что до девочки достучаться уже не удастся, она его не услышит - слишком много эмоций, слишком много обиды. Она закрыта от него наглухо, закрыта в доме, построенном из собственных страхов и его невнимательности. В двери этого дома стучаться - ободрать все ладони до крови, но что ему кровь, если он видит, как его крошечное дитя мечется в испуге, не может найти дорогу обратно к свету? Если она хочет, то он затеряется в непонимании вместе с ней, не даст сгинуть, но поставит плечо своё рядом, потому что малышка Рэйчел слишком долго и так справлялась с этой жизнью в одиночку, собственными силами находя ответы на все свои вопросы. И сейчас ему необходимо быть терпеливее в сто крат, чем когда-либо был до этого.
Она дрожит в унисон с его сердцем, а он думает, что ни к кому прежде не испытывал столько щемящей нежности - будто бы держит в руках яркую пташку, держит не слишком крепко, но так сильно не хочет отпускать, что пальцы сжимаются сами собой в импровизированную клетку. Сожми ещё чуть-чуть - захрустят хрупкие крылья. Меньше всего он хочет навредить ей своей любовью, но иногда просто не остаётся другого выбора.
- Я хочу вернуть тебя домой. - шепчет в ответ, будто бы опасаясь, что случайно потревожит громким голосом что-то необъяснимое, что разрушит то хрупкое, что ещё живо между ними. Она плачет. Иосифу хочется плакать вместе с ней, только бы всё стало лучше. Только бы не видеть её страданий.
- Я хочу, чтобы всё было как раньше. Чтобы тебе было хорошо рядом со мной. Рядом со всеми нами. - опускает взгляд, наблюдая за тем, как аккуратные тонкие пальцы пытаются выбраться из захвата его собственных. В его взгляде плещется бескрайнее чувство вины пополам с сожалением - он готов осыпать голову пеплом, только бы она изменила своё решение.
Отпускает. Ведь он верит ей. Верит, даже если сейчас она полна сомнений. Верит, даже если придётся дать собственную голову на отсечение.
- Мне мерзко от того, что она заставила тебя переживать всё это. - в каждом слове нет ни грамма лжи, он полон искреннего гнева и решимости сделать всё необходимое, чтобы Вера больше не говорила ничего такого, что бы потребовало после его личного вмешательства. - Ты же знаешь, как я к тебе отношусь. - обнимает за плечи, когда девочка оказывается ближе, когда упирается лбом в его плечо. Это не победа, даже не шаг к ней, он прекрасно понимает, что Рэйчел сейчас  полна сомнений, что её трясёт от непонимания, незнания, как поступать дальше. Она чувствует себя загнанным в угол зверьком. Он должен что-то сказать, чтобы успокоить её, но только продолжает поглаживать по спине, медленно и выверено - сначала ладонью вниз по позвоночнику, задержаться на несколько секунд, давая понять, что он всегда будет рядом, даже если она сама будет думать, что ей это не нужно. Он ведь знает куда лучше.
- Ты наверняка все ноги изранила. - замечает тихо, всё тем же шёпотом, стремясь не нарушить хрупкий покой, который ещё обязательно сменится штормом, Иосиф уверен. Потому что так всегда происходит - штиль сменяется бурей, и его буря ещё только впереди, нужно будет пережить не одну ночь, когда всё наконец успокоится. Он готов. Он приготовит к этой буре и Рэйчел.

+1



Рейтинг форумов | Создать форум бесплатно © 2007–2017 «QuadroSystems» LLC