В общем и целом вопросов набиралось уйма, а ответов Фандорин не находил, не помогало даже хваленое шестое чувство с удачей. Он «сканирует» себя и не понимает, что чувствует: вроде и рад, что из лаза тянет заманчивым свежим ночным воздухом, но он порядком не готов. Если Зуров уже успел переодеться в рубашку, которая действительно была бельмом в их плане, и уже начинал натягивать чужие штаны, то сам Фандорин все никак не мог подойти к черному свертку. Ох, и не лежала у него душа к женским вещам. Он аккуратно разворачивает черную тяжелую ткань и почти брезгливо поднимает ее, натягивая сначала на голову, потом на плечи. Где-то в плечах (все же плечи у Эраста Петровича мужские) он понимает, что попал в ловушку: дальше упрямая ткань не хочет идти, а Зуров уже подался к лазу. Ткань трещит, но все же через некоторое время поддается, а недовольный промедлением Ипполит Александрович уже постукивает чужим сапогом по доскам сарая, Фандорит, продвигаясь по лазу, шипит что-то подобное «никогда больше в жизни», «что б я еще раз», «боже мой». Читать дальше.
Вверх страницы
Вниз страницы

Crossover Apocalypse

Информация о пользователе

Привет, Гость! Войдите или зарегистрируйтесь.


Вы здесь » Crossover Apocalypse » Я тебя ни на кого не выменял » it's better like this


it's better like this

Сообщений 1 страница 2 из 2

1

—  it's better like this —
Markus, Hank Anderson.
[Detroit: Become Human]

https://78.media.tumblr.com/60e9c0a0d056bde202c88dd4cc808583/tumblr_pa4do6EkwS1wgzz3eo4_r1_540.gif

+1

2

Люди - хрупкие машины. Эту фразу Карл повторял чуть ли не изо дня в день с тех самых пор, как у него впервые начало шалить сердце, и именно эти слова врезались в подкорку сознания так, что ни достать, ни выцарапать не получится. "Люди - хрупкие машины", - звучит в голове, и вместо выстрела в голову приклад встречается с затылком охранника склада КиберЛайф, лишая того сознания. "Люди - хрупкие машины", - чёткой аудиозаписью знакомого до боли голоса проигрывается на фоне, и просто выполнявшие свою работу, напуганные переменами и взбунтовавшимися "машинами" патрульные уходят живыми и безнаказанными за хладнокровный расстрел братьев и сестёр прямо на улице. "Люди - хрупкие создания", - повторяет угасающий на глазах художник в вашу последнюю перед мирным восстанием встречу, и жить почему-то сразу хочется в разы сильнее. Жить самому и дать жить другим. Именно поэтому на баррикадах ты защищаешь своих любой ценой, вытаскиваешь из-под пуль, прикрываясь обломками машин, и тащишь в укрытие, не нападаешь по возможности, отвечая на насилие чем-то схожим лишь тогда, когда иного выхода нет - только вступить в конфронтацию и попытаться обезоружить, но никак не убить врага. Ты всеми доступными силами без применения этой самой силы борешься за права андроидов. И поёшь, когда больше ничего не остаётся. Поёшь об отце и для отца, о своём и для своего народа, о людях и для людей. Твоё механическое сердце болит о потерях, но упрямо гонит тириум ради будущей, лучшей жизни. Вопреки всему, вера в лучшее, вера в человечество и человечность в тебе сильнее всего. Ты видел, в и д и ш ь их лучшую сторону и знаешь, на что они могут быть способны, если только отринут страх и примут перемены. Надеяться на распростёртые объятия смысла, разумеется, нет. Но люди делают первый шаг навстречу своему во многом превзошедшему их творению, и это больше, чем кто-либо смеет просить.
В том, что люди - хрупкие машины приходится убедиться и через семь месяцев со знаменательных событий на площади, когда сердце Карла Манфреда всё-таки сдаётся. Это время летит так быстро, наполняется встречами с представителями правительства, переговорами, совещаниями и спорами о законах, правах человека и андроида, оплате рабочей силы и предоставлении жилья. Политика затягивает, накрывает с головою, но теперь упорно кажется, что ты потратил слишком много времени впустую. Недостаточно часто навещал своего старика, ещё реже звонил. А последний месяц из семи вообще провёл в охоте на убийцу девиантов, невольно выступая главным помощником по делу для лейтенанта Андерсона и Коннора. Они и так отлично справлялись, без такой активной помощи, как справляются со всем и всегда в своём гармоничном сотрудничестве. Но тебе же так хотелось быстрее с этим разобраться, скорее найти пропавших ребят, минимизировать ущерб. Сейчас же это выглядит так, будто ты - ничем не лучше протестующих против перемен людей, разделивших всех на своих и чужих, ты поделил участников твоей жизни на свой народ в нужде справедливости и на отца-человека, вынужденного подождать. И от мысли об этом системы пестрят множеством ошибок, а на глаза наворачиваются слёзы, и в эту секунду легко поверить, что Камски всё же запрограммировал своих детей чувствовать боль. Что-то подсказывает тебе, что даже сломанная рука не может болеть так сильно, как болит сейчас у тебя внутри.

В тени густых деревьев никто, кроме других андроидов, не способен тебя заметить. Последнее, что этому дню нужно, это чтобы какой-нибудь умник устроил из похорон форменный цирк с криками: "смотрите, это же Маркус, лидер андроидов, проживший в доме Манфреда долгие годы!" и осквернил светлую память одного из лучших художников столетия. Не то чтобы мероприятие не напоминает цирк с самого начала... Стоя в стороне, но цепко вслушиваясь во всё, о чём вдали говорят собравшиеся, очень легко представить, что на всё это сказал бы сам Карл.
- Только посмотри на них, - хрипловатый голос старика кажется таким настоящим, таким живым, будто бы обернёшься, а его инвалидная коляска стоит рядом, совсем близко, протяни только руку, и тут же коснёшься живого тепла. - Ни одному из них не было до меня дела при жизни, но стоило умереть, как все тут же нацепили скорбные маски и пришли "почтить память усопшего", рисуясь перед журналистами. Идиоты... Папарацци так или иначе добудут кадры со злорадными улыбками и неподобающим для такого мероприятия поведением.
Как это ни грустно, но голос в голове прав на все сто процентов. Отсюда тебе отлично слышно, что происходит и о чём шушукаются люди. Некогда главный конкурент Карла, Фредерик Боуз, с нарочито-печальным видом шепчет пришедшему с ним агенту про то, что терпеть не мог "вредного старика" и бесконечно рад от него наконец откреститься, несколько заведующих различных галерей обсуждают в стороне, как же сильно взлетят цены на последние работы Манфреда, явно не стоя таких денег, но хотя бы оставаясь народу, "ведь у бывшей звезды мира искусства совсем не было семьи, он разругался со всеми, с кем только мог". Это злит, и костяшки крепко сжатых в кулаки пальцев белеют, оголяют пластиковую кожу. Заставляешь себя вдохнуть и выдохнуть, вентилируя быстро нагревающиеся от гнева и закипающей голубой крови системы. Успокаиваешься. Потому что есть в толпе и те, чьи переживания глубоки и искренни, их выдают не сколько легко имитируемые слёзы, сколько биометрические показания, шалящие от бурных и бесконтрольных эмоций. В их числе несколько настоящих, верных, вдохновившихся энергией и душевной красотой Карла фанаты, пара хороших знакомых, изредка даже заходивших в гости, даже Элайджа Камски, пусть и не плачущий, стоит смурнее тучи, явно теряя весь змеиный задор, свойственный ему в звонках художнику. И дальше всех, словно бы совсем чужой, стоит Лео. Его пальцы дрожат, по щекам катятся слёзы, он что-то бормочет себе под нос, похоже, что бессвязно, но он - единственный, к кому ты не решаешься прислушаться. Не имеешь права. Боишься... Знаешь, что его боль, сколь бы ни был он далёк от отца большую часть своей жизни, слишком сильно резонирует, совпадает с твоей собственной.

Свою печаль ты хотел бы держать при себе, но все эмоции - на твоём лице, а потому по возвращению во временное пристанище андроидов кроме Саймона и Джоша тебя никто не трогает лишний раз. Понимают - нужно отболеть своё, ведь жизнь в последний месяц и без того полнится не самыми радостными событиями. Только вот комфортную тишину скорби нарушает гомон за дверями комнаты, ты выходишь в народ в искреннем недоумении, чтобы обнаружить двух бесстрашных представителей рода человеческого, в официальных костюмах с иголочки и с офисного типа чемоданчиками в руках, невозмутимых на вид, словно бы пришли к себе домой или в привычный до боли офис, но уж никак не туда, где собрался некогда обиженный и ущемлённый народ. Эта почти безразличная храбрость почему-то подкупает, и ты просишь своих людей дать им пройти спокойно. Не знаешь, но смутно догадываешься, в чём может быть дело. Незнакомцы ничего не говорят о твоём пристанище с облупленными стенами и текущим местами потолком, даже если разглядывают их долго, пристально, нечитаемо - невозможно угадать, считают ли они подобное жильё чем-то достойным машин или же верят, что ни одно живое существо не заслуживает подобного к себе отношения - а ты не стремишься задавать вопросы по этому поводу.
- Джентльмены, у меня выдался не самый лёгкий день, так что я был бы рад узнать цель вашего визита незамедлительно.
- Мы соболезнуем вашей потере, Маркус, - на удивление, в их голосе действительно слышатся ноты сожаления, пусть лица так и не меняются в официально-серьёзных выражениях. - И приносим извинения за то, что беспокоим в такой день. Ваше имя фигурирует в завещании Карла Манфреда, в связи с чем мы приглашаем вас на официальное чтение, здесь будут данные по месту и времени.
Листок бумаги ложится в словно бы онемевшие пальцы, а ты из себя и слова выдавить не можешь, только смотришь чёрным костюмам вслед, ошарашенный. Ты упомянут в завещании. Наравне с людьми. Карл оставил что-то на память, кроме твоих собственных светлых воспоминаний. И это ломает последние барьеры внутри, вся боль и благодарность человеку, ставшему тебе отцом, воспитавшим в любви и понимании, принятии, выливается горькими слезами на грани истерики. Тебя тресёт, от желания ударить кулаком о стену удерживает только нехватка ресурсов на починку, а потому с губ срывается короткий отчаянный крик.
В комнату никто не заходит.

Чтение завещания происходит через два дня в нотариальной конторе, и от нервов все системы в теле дружно дают сбой, шалят, заставляя руки дрожать - слишком уж, на твой вкус, выходит по-человечески. Но ты появляешься в нужное время в нужном месте вопреки чёткому и яркому желанию сбежать, уйти в себя от суровой реальности, подмечаешь профессиональную работу коллектива, не стремящегося ни сверлить тебя взглядом, ни бежать в ужасе, ни шипеть от презрения, и что-то тебе подсказывает, какими именно критериями руководствовался угасающий, но всегда заботливый Манфред, выбирая именно эту контору для составления столь важного документа. В маленьком кабинете, к которому тебя подводят, куда меньше  народа, чем представлялось - один из мужчин, что навестили "Новый Иерихон" два дня назад, сидит за столом и держит в руках листы, явно являющиеся завещанием, пара представителей художественных школ сидят перед ним, а чуть в стороне стоят Камски и Лео. Здороваешься вежливо со всеми и ни с кем конкретно, и занимаешь свободный стул чуть в стороне, стараясь лишний раз не смотреть на присутствующих. Ни улыбка хитрого лиса на лице Элайджи, ни наверняка полный ненависти взгляд младшего Манфреда сейчас не сделают лучше.
- Все приглашённые собрались, так что начнём, - оповещает нотариус, и чувство благодарности за нарушенную неловкую тишину затапливает с головой. Чувство это, впрочем, сменяется очень быстро на целый спектр эмоций: недоумение, шок, сомнение. Только голос читающего последнюю волю усопшего ровный, уверенный, и как минимум сомнения в том, что это всё шутка, приходится отпустить. Художественные школы, в соответствии с составленным Карлом текстом, получают изрядное финансирование нескольких многообещающих проектов, “в которые я верю всем сердцем и надеюсь на их успех, потому что в них - будущее искусства”. Элайджа Камски, “не нуждающийся в деньгах старика”, получает в подарок свою любимую картину “Изгнание” и полное право расраспоряжаться ей так, как сочтёт нужным. Биологический сын получает круглую сумму денег “в надежде, что в этот раз ты воспользуешься ими с умом”, а так же право выбрать одну картину на память. Все остальные картины в доме, вместе с самим домом, а так же финансовые накопления Карл Манфред оставляет тебе “как первый шаг к пониманию человечества, что жизнь не остановится, если у андроидов вместе с правами появится жильё и финансовый достаток”. Что делать с этой информацией ты не знаешь, и, наверное, то, что Лео вылетает из комнаты откровенно разозлённым сейчас скорее плюс, чем минус - в тишине куда проще прийти в себя хоть немного, “отвиснуть” достаточно, чтобы договориться о подписании бумаг на дом и имущество через почти что неделю, необходимую нотариальной конторе, дабы всё уладить и обтанцевать нюансы касательно “специфичной природы нового жителя”.

Четыре последующих дня проходят в тщетных попытках убедить себя, что грядущие перемены  не заслуживают подобных нервов и что помощь со скорым переездом не понадобится вовсе. А на пятый день, вечером перед подписанием бумаг, ты всё-таки звонишь Хэнку Андерсону, наплевав на упрямый, капризный голос разума в голове, толдычащий, что лейтенанту и без лишней, внерабочей возни с “механическими карапузами” есть чем заняться. Если за месяц помощи по делу о пропаже и убийствах андроидов что-то про мужчину и стало ясно наверняка, так это две вещи: он готов лезть из кожи вон, чтобы поддерживать свой образ ворчливого копа во что бы то ни стало, особенно на работе, но в то же время за любую несправедливость по отношению к Коннору в частности и к андроидам в целом он не погнушается дать в глаз и как можно больнее, потому что хороший человек в нём всегда сильнее дурных привычек. Не то чтобы ты знаешь множество других людей, потенциально готовых тебе помочь... Но Хэнк для подобного6я мероприятия подходит идеально: он и знакомое лицо, невольно оказывающее поддержку даже в самом хмуром своём виде, и свидетель передачи дома и картин, следящий за соблюдением прав и деталей завещания, и официальное лицо, способное защитить от недовольных и “ущемлённых” людей одной лишь демонстрацией полицейского значка и чего-то более весомого, крупнокалиберного, если информация вдруг просочится в СМИ или настроенные против андроидов организации, и дело запахнет горелым. Стоит гудкам пройти и знакомому, чуть хриплому, по-умолчанию звучащему недовольно голосу послышаться в трубке, в голову невольно закрадывается мысль, что у полицейского на самом-то деле нет ни единой причины согласиться прийти и помочь. Поддержание хороших отношений людей и андроидов его несомненно интересует, но далеко не в политическом ключе, а потому точно не служит мотивацией. Личная симпатия? Если честно, ты ещё не успел привязаться к старшему за этот месяц, но уж точно проникся симпатией, а вот что думает мужчина в ответ ты, если честно, до сих пор не представляешь. Вопреки всему этому, ты излагаешь сложившуюся ситуацию чётко, ёмко, даже обрисовываешь причины, почему хочешь видеть именно лейтенанта Андерсона, и, к твоему удивлению, поворчав немного лишь о “своевременности” и о “чёртовой бюрократии”, старший соглашается прийти. Тоска на недавно обнаруженной душе становится чуть более выносимой.

Мероприятие по подписи бумаг и прочего занимает чуть больше времени, чем должна, потому что и Камски, и Лео опаздывают, словно бы и не желая вовсе забрать теперь уже свои картины. Со “всеотцом андроидов” дела обстоят проще - чётко названная в завещании работа, чётко составленный документ на передачу, и никаких проблем. С сыном же художника дела обстоят сложнее: прибывая в так и не ставший ему родным дом запоздало, в лёгкой форме алкогольного опьянения - не нужно даже анализа ситуации, достаточно посмотреть на то, как он двигается, и почувствовать запах, когда проходит мимо - он ходит кругами по этажам, разглядывает отцовские работы долго, упрямо, присматриваясь к каждой из них. От этого зрелища могло бы быть непомерно больно, если бы не периодические вздорные взгляды в твою сторону. На кончике языка оседают все невысказанные слова, но в этот раз ты стараешься быть терпимее, чем в прошлый. Ради Карла. Ради покоя, всегда царившего в этих стенах. Хэнк не разделяет твои сантименты и высказывается первым, заслуживая, хвала небесам, только недовольный взгляд, и наконец-то останавливает свои выбор на одной из работ отца, написанной в числе первых после его реабилитации после ававарии. На твой скромный взгляд, именно в ней хранится всё то, что делало Манфреда собой в последние годы жизни: отчаянье, сменяющееся смирением, сменяющееся гневом, сменяющимся прозрением. Тебе почти жаль отдавать это полотно. Последнее, чего оно заслуживает, это оказаться на чёрном рынке... Но ты ставишь подпись там, где нужно, подтверждая передачу картины, и просишь всех, кроме Хэнка, оставить вас с нотариусом наедине для обсуждения деталей. Обсуждать, разумеется, больше нечего. Пара подписей тут и там, вручение копий бумаг, и вы с лейтенантом остаётесь в огромном доме вдвоём.
- Это... было куда менее болезненно, чем я предполагал, - признаёшься со вздохом и качаешь головой, осматривая просторную, теперь уже твою гостиную. - Спасибо за то, что составили мне компанию... и за Лео. Горе делает с людьми страшные вещи, - ты не дурак и знаешь, что дело не только в горе, в глазах младшего Мандфреда слишком много злобы и обиды помимо всего прочего, но этот факт явно не требует озвучки. - Карл оставил мне коллекцию эксклюзивного алкоголя вместе с домом. Мне, как вы знаете, это ни к чему, так что позвольте вас угостить в качестве благодарности, Хэнк.
Это не вопрос - утверждение, мужчина заслужил как минимум один стакан хорошего виски, и ты отходишь в сторону бара, чтобы выбрать лучшую из бутылок, казалось бы, сто лет назад начатую Карлом, с удивлением оборачиваешься, когда слышишь открывающиеся входные двери - никто ведь не должен знать код, кроме разве что нотариуса. Может, что-то забыл? Выходишь в коридор, оставляя стакан с виски у столика с бутылками, и не успеваешь и слова вымолвить, когда в твою сторону срывается ещё более пьяный, чем до этого, Лео.
- Что..? - “ты здесь делаешь” произнести не успеваешь.
Последнее, что цепляет твоё внимание - летящий в сторону лица кулак.

+1


Вы здесь » Crossover Apocalypse » Я тебя ни на кого не выменял » it's better like this


Рейтинг форумов | Создать форум бесплатно © 2007–2017 «QuadroSystems» LLC