Апокалипсис. Такое ёмкое слово, универсальное для обозначения бесконечного множества вещей. В христианстве это текст – откровение, со словом же «Армагеддон» оно употребляется в значении конца света или катастрофы планетарного масштаба. У каждого, безусловно, хотя бы раз в жизни случался свой собственный конец света. И здесь уже не до обозначений и терминологии, ведь для каждого человека апокалипсис - свой. Для кого-то это вспышка солнца или разразившаяся вирусная эпидемия, для кого-то всё сводится к нашествию зомби, а для кого-то "Армагеддон" - лишь череда личных трагедий, что сбивают с ног и вышибают из лёгких воздух. Трагедий, после которых нет никакой возможности жить дальше как ни в чём не бывало. Трагедий, из которых не так-то просто выбраться живым и здоровым. Чаще – побитым, истерзанным, с ощущением гадкого, липкого, вязкого на душе. Реже – поломанным настолько, что всё, кроме самого факта выживания, теряет свою важность.

«Знаете, святой отец, я согрешил. Так банально, верно?». Сегодня в старой церкви нет прихожан, и он выглядит как-то трагично в этом звенящем запустенье. Свет свечей очерчивает суставы напряженных пальцев. «Я живу в доме дьявола, святой отец. Я слышу его дыхание у своего плеча». В нем столько вины. В нем столько греха. Он утопает. Чувствует, как зудит нестерпимо в глазах, как течет по щекам соленое и горькое. Не боль, не тоска, не раскаяние. Гнев. «Я целую дьявола на закатах и рассветах. Я отдаюсь ему каждую ночь». Колет в сердце, сводит каждый позвонок. Воздух дрожит осуждением. Бесполезно креститься, оставьте. Эта исповедь — билет в один конец. «Его губы — сталь лезвий, а руки теплы от крови и углей. И любит он, как лишь брат может любить брата. У дьявола, Отче, мои глаза и крови мы с ним одной». Улыбка — уродливая и кривая, — сечет искусанные до красноты губы. «Простите, святой отец, но сегодня я привел его к вашему порогу».

гостевая правила f.a.q. сюжет список ролейадминистрация
Рейтинг форумов Forum-top.ru

Crossover Apocalypse

Информация о пользователе

Привет, Гость! Войдите или зарегистрируйтесь.



In his voice i heard decay

Сообщений 1 страница 9 из 9

1

- in his voice i heard decay -
Timothy Lawrence, Handsome Jack.
[ borderlands ]

http://s1.uploads.ru/nQoSV.png http://se.uploads.ru/4wcHL.png http://sd.uploads.ru/9y6DO.png http://sf.uploads.ru/fqKta.png
Yasmine Meddour // Running After My Fate

- Описание эпизода -

Прежде чем рассказать мне о вещах, не предназначенных для постороннего слуха, убедись, что я действительно тот, за кого себя выдаю. ©

+1

2

Чертов песок, казалось, был везде, где ему место было, и быть не могло. Он был под курткой, царапающий и раздражающий кожу. Под маской, забивающийся в рот и окрашивающий густую слюну в грязно-серый, землистый свет. В волосах, побелевших от осевшей на них песчаной пыли. Он был под перчатками, скрипящий на пальцах из-за чего Лоуренса ежесекундно передергивало, все сильнее разжигая в нем нестерпимое желание влезть, наконец, под воду и смыть с себя всю эту чертову грязь, которую он тащил на своей шкуре аж с самого Оазиса. Он выжимал из пыхтящего, броско-оранжевого курьера всю скорость, которую тот мог дать, но этого было мало. Когда в лицо знакомо пахнуло морозной свежестью ледяной пустоши, Лоуренс притормозил, и то только для того, чтобы сменить маску на скалящуюся балаклаву и сплошные очки с зеркальным, оранжевым стеклом, после чего вновь утопил педаль газа в пол.

Он старался не думать о том, что за пару проведенных на базе Атласа недель он стал каким-то более нежным и чувствительным, словно наросшая на нем жесткая корка отрешенного одиночки размокла и теперь отслаивалась пласт за пластом. Он старался не думать о том, что Риз слишком, подозрительно уступчив в его отношении. Лоуренсу хотелось думать, что все в полном порядке. Ему нравилось думать, будто все-таки нашелся человек, которому не плевать на его комфорт. Он старался убедить себя в том, что просто слишком привык к наплевательскому отношению, свыкся с ним, и теперь всякое добро воспринимается им с подозрением. Он расслабился – сделал то, о чем раньше мог только мечтать и чего никак не мог допустить в своем-то незавидном положении. Впрочем, с учетом запросов куколки скучать не приходилось – задание в Оазисе и едва не сожравший его песчаный червь подтверждали это более чем полностью.

Резко вывернув руль на очередном повороте, круто затормозив и подняв в воздух снежную волну, Тимоти нетерпеливо заерзал на сидении, когда, щурясь, различил впереди темный, громоздкий силуэт отремонтированной и обновленной базы Атласа. Кто бы мог подумать, что спустя несколько лет он все-таки найдет место, куда рад бы был вернуться. Приткнув запыхавшегося, исходящего паром курьера почти рядом с входом, Лоуренс парой отточенных движений выбрался из кабины машины, спрыгивая в высокий снег. Забрав с пассажирского сиденья добытый кейс с чертежами и образцами оружия, он двинулся к главному входу, уже на ходу расстегивая куртку, чуть приспуская балаклаву с носа и глубоко вдыхая холодный до остроты воздух полной грудью. В Оазисе было неплохо – факт, но холод все же был для него явлением куда более знакомым и привычным.

Коридоры базы: сталь и стекло. Все вокруг ртутное, белое и полупрозрачное. Все вокруг тусклое и затемненное, и лампы верхнего освещения работают тут меньше чем в половину возможной мощности, потому что Риз слишком не любит яркий свет, он скалится и едва не шипит на него, отчаянно прикрывая глаза рукой и ссылаясь на нестабильную светочувствительность глазного импланта. Тимоти снисходительно улыбается и делает вид, что верит ему, что не замечает красных от переработки глаз и дрожащих без стимуляторов рук. Тимоти Лоуренс в действительности умел многое, но «делать вид» – было призванием его жизни. Это было его неистребимой и постоянно развивающейся способностью, которой он, тем не менее, не гордился, потому что временами ему казалось, что за всеми этими масками – материальными и не очень, – он теряет самого себя, забывая о том, что такое искренность и открытость.

Двенадцать минут на душ: едва теплый, остужающий и смывающий песок с зудящей, чешущейся кожи и приобретших, наконец, изначальный цвет волос, вода под ногами грязно-коричневая, постепенно стала прозрачной, а кожа скрипела от чистоты. Еще шесть минут на переодевание: простая маска под серебро, влажные волосы пальцами зачесаны назад к затылку, черная водолазка с воротником под горло, льнущая к телу второй кожей, серые штаны, высокие сапоги, тоже, кстати, черные с серыми вставками. Монохром ему нравился куда больше чем кричащий желтый. Странно было работать на кого-то и иметь собственный выбор, не затягивать себя в идентичные вещи, которые не столько не нравились, сколько просто наскучили. Странно было иметь личное пространство, обустроенное по своему желанию, и с, пускай и аскетичным, но все же комфортом. Странно было понимать, что временами к тебе даже прислушиваются.

Две минуты на то, чтобы без спешки дойти до главного офиса, минуя длинный, погруженный в сумрак коридор. За стальной дверью слишком тихо, слышно лишь как гудит оборудование и шумит, едва слышно, вентиляция. Лоуренс уже чувствует скользкое, растекающееся между лопаток беспокойство, он почти заранее знает, что увидит, когда дверь бесшумно сдвинется в сторону, пропуская в глубину кабинета директора Атласа. Кое-что похожее не то, что было в прошлой жизни. Вздохнув устало, он прижимает безымянный палец к считывающему устройству, и подставляет под него же здоровый глаз, слыша, как что-то в глубине цифрового механизма пищит с гостеприимным одобрением и щелкает.

Он знал, что увидит. Но это не мешает ему покривить лицом, ежась в неудовольствии.
Это был не первый раз. И даже не второй. Сначала это возмутило, после стало привычно.
Так же, как и когда-то давно. Словно издевательский привет из прошлого.

Одна и та же картина каждый раз. Еще немного и он начнет воспринимать это как déjà vu. Скудный, стремящийся к темноте сумрак, запустение, угнетающий шум процессоров, блекло-голубоватый свет монитора, падающий на бледное, нездорово скуластое лицо сползшего в кресле Риза, и огромное окно позади за которым лишь призрачный свет аномального леса и ставшая привычной пурга. Когда он переступил порог этого места впервые, то непроизвольно отшатнулся, почувствовав тошноту. «Красавчик Джек был моим кумиром когда-то, знаешь» и усмешка, тонкая и режущая, как нить гаротты. Живи как Джек, и возможно тебе будет вести так же как и ему. Удача утопленника, не иначе. У богатых, говорят, свои причуды – Лоуренс не знал, как на счет богатств, но причуд у директора Атласа хватало с лихвой, ровно так же как и секретов. Во всяком случае, кабинет, словно под копирку с того, что был на Гелиосе, сначала вызывал липкий ужас, теперь же – насмешку и легкое чувство ностальгии.

Он поднимается по низкой лестнице – медленно, плавно – спешить некуда. Все, что могло произойти, уже произошло и ему остается только прибраться, как в старые, не_добрые времена. Риз выглядит еще хуже, чем в прошлые разы: под бледной кожей вязь голубоватых вен, черты болезненно тонкие и заострившиеся, под едва приоткрытыми глазами с девчачье длинными ресницами – розоватые из-за полопавшихся капилляров белки закатившихся глаз. Единственное яркое пятно в этой призрачно серой картине – воспаленные точки на сгибах локтей, следы инъекторной иглы. Удручает. Лоуренс приставляет фирменный кейс сбоку стола и обходит высокое кресло по кругу, пальцами скользя по его позолоченной (нелепой), кожаной обтяжке.

Что ты ищешь, убивая себя, сэр? ― шепот почти над не слышащим ухом, едва ощутимое прикосновение к всклоченным волосам. Он снимает маску и откладывает ее на край стола, чувствуя, как дышать становится проще. У него еще будет время (много времени), чтобы подтереть с видеозаписи камер наблюдения эти минуты собственной слабости. Взгляд – задумчивый, – вбок, на плоскость монитора. На дне зрачков проклевывается страх и вместе с ним раздражение. Его личное дело. Закодированный файл прямиком из цифровой памяти Гелиоса, который просто не может быть досадной случайностью или чудесным совпадением. Раньше куколка никогда не оступался так сильно. Начавшаяся на складе Морозильника большая игра не заканчивалась, прослеживаясь в напряженности жестов и фальшивых улыбках, во взглядах с двойным дном эмоций и переливчатых, неестественных интонациях голосов. Они оба знали, что знают чуть больше того, что знать не должны, или что могут узнать это, если не будут достаточно аккуратны.

У Лоуренса хотя бы было время на то, чтобы сделать аккуратность своим вторым именем. Ризу в этом плане повезло чуть меньше.
Он должен был убить его еще тогда, на складе. Свернуть его аккуратную шейку, вывернуть позвонки, всадить пулю в череп.
Он мог бы сделать это прямо сейчас. Быстро, без боли, просто убрать ненужное. Но у него все еще есть вопросы.
Как глупо.

Он не без труда отводит взгляд от монитора и впивается им в безмятежное лицо куколки, изучает его, разбирает на составные, хмурится. Он выпрямляется и подхватывает Риза под колени, а после под спину, стаскивая с кресла и поднимая на руки. Голова запрокидывается назад, тело мягкое и легкое. Будет так ужасно, если он неаккуратно приложит его виском об острый угол стола. Трижды. Или четырежды. Совершенно случайно, конечно же. Приходится медленно выдохнуть, чтобы успокоиться и перехватить безвольное тело поудобнее, чтобы было легче нести.

Он оттаскивает его в смежное, не настолько помпезное помещение и укладывает на развороченную кровать, нависая сверху угольно-черной тенью с одним лишь бликующим впотьмах глазом полным возмущения и заинтригованности. Стимуляторы и стабилизаторы иглой – под тонкую кожу, в проступающую бугром вену. Он протирает сгибы его локтей антисептиком и клеит сверху бактерицидные пластыря. Он ослабляет ворот его рубашки и накидывает на ноги покрывало, зная, как мерзнут конечности, когда ты в отключке, а кровь циркулирует вяло. Он оставляет у кровати бутылку с водой, и на всякий случай – стакан. А еще он снимает пистолет с его пояса, и вытаскивает второй из ящика тумбы, зная, впрочем, что где-то тут есть еще крутые пушки, о которых он не имеет никакого понятия.

Лоуренс отступает тихо и выставляет на двери блокировку, зная, что ее сломают, но и в тоже время, понимая, что это даст ему лишние несколько минут. Он возвращается в офис и опускается в кресло, подкатываясь ближе к столу и сложив руки перед лицом немигающим взглядом смотрит в экран, бегая взглядом по строчкам, но не вчитываясь в и без того известный ему текст файла. Он и до этого знал, что с этим парнем что-то нечисто, но это – выше всех нежданных ожиданий. Лоуренс не знает с чего начать, и потому свернув файл, на минуту замирает, пытаясь понять, что хочет вызнать. Он бы сказал, что это подло, но Риз развернул этот цирк, куда раньше, чем он. Примерно в тот момент, когда толкал речи о том, что он незаконно проник на территорию Гиперионского склада в Морозильнике. Или прямо тогда, когда додумался найти его и нанять для своего таинственного поискового дела.

Сыграем, ― хмыкает Тимоти, покосившись на смежную дверь, и пальцы его начинают скользить над клавиатурой, а зрачки подергиваются, наблюдая за открывающимися и закрывающимися окнами с информацией, большую часть из которых ему, несомненно, придется взломать, может быть даже в непривычно-грубой форме. Нельзя вечно быть снисходительным к тем, кто того не заслуживает.

Отредактировано Timothy Lawrence (16-12-2016 01:20:11)

+1

3

Джек никогда не спал чутко. Мозг его полностью отключался, перегруженный и способный лишь поддерживать жизненно важные процессы в теле, порой, не только на несколько часов – Джек мог уснуть и на пару-тройку суток. Он не знал такого понятия, как «режим сна», понятия не имел о равномерном распределении своей деятельности. Работал он хаотично, в приступах вдохновения, в состоянии нервозной возбужденности, подстегиваемый желанием совершить как можно больше. Руки его подрагивали, пальцы быстро били по клавишам, изредка промахиваясь, и исколотые тонкими иглами сгибы его локтей ныли от тупой, почти незаметной, боли. Джек пытался успеть, и делал все, лишь бы оттянуть тот момент, когда тело его вновь дойдет до предела.

После таких приступов острого вдохновения он скатывался вниз кубарем, прямиком на самое дно, стремительно и быстро, ссаживая изгибы локтей и коленей, до синяков и крови ударяясь об острые ребра ступеней своей личностной лестницы. Джек падал, и когда достигал самого конца, того самого топкого и темного болота, из которого эта лестница нисходила, то попадал прямиком в беспробудную апатию. Все глубже он тонул в черной воде, все сильнее его затягивало в эту голодную топь, что пожирала его, обнимала водорослями его тело крепко, не желая выпускать. Вода забивалась в его ноздри и рот, заполняла собой легкие, не давая возможности даже дышать. И Джек не сопротивлялся, молча шел к еще более глубокому дну, тонул, закрывая глаза и отдаваясь этому с головой. Когда гладь воды была уже рядом с его глазами, то он прикрывал веки и нырял, стараясь как можно быстрее дотронуться липкого мерзкого ила своими руками, зарыться в него и никогда более не всплывать. Когда он распахивал сомкнутые до этого губы, то легкие покорно выпускали воздух плотными крупными пузырями.

Когда он, опьяненный наркотиками или алкоголем, окончательно терял контроль над собой, то кто-то всегда вытягивал его на поверхность. Кто-то тянул его за ворот, тянул на свет божий, и он вновь не сопротивлялся; сквозь плотно закрытые веки он чувствовал, как становилось вокруг светлее, как лучи солнца пробивались сквозь толщу темной мутной воды, как его вытаскивают наверх, на воздух. Кто-то откачивал его раз за разом, вытягивая, наверное, с того света, и когда он просыпался, то чувствовал лишь как ноют сгибы его локтей и разрывается от боли его голова. Джек распахивал глаза и видел полумрак, такой приятный для его покрасневших, словно кроличьих, глаз; Джек видел заботливо оставленную на прикроватной тумбочке бутылку воды, видел пластыри на сгибах локтей. Чувствовал, как его ноги укрыты одеялом или пледом – в зависимости от ситуации, – а в помещение всегда стоит гробовая, почти мертвая тишина. Любой лишний звук вызывал в его теле отклик дискомфорта, любое движение пускало нервную, болезненную дрожь, что эхом расходилась по его телу.

Так было, черт возьми, всегда. Джек не был в состоянии вспомнить, кто именно так печется о его состоянии и переживает о том, чтобы он проснулся как можно менее разбитым. Чтобы он вообще проснулся. Кто-то, кто знал его слишком хорошо, как и его выбор по части стабилизаторов и стимуляторов, потому что на некоторые из них Джек имел непереносимость, а другие просто не действовали на его облученный Хранилищем и долгим взаимодействием с эридием и шлаком организм.

В этот очередной раз Джек изводит себя в течение нескольких дней – Тимоти он отправляет по важным и не очень делам, заставляя того колесить по Пандоре в поисках чертежей или давно забытых предателей, что решили скрываться от Гипериона в самой глуши. Джек бросает Тимоти то душное пекло пустынь, то в трескучий мороз ледяных шельфов, то в жаркие ядовитые джунгли на самом дне кислотной дыры на месте Убежища, то на руины его родных земель, где в воздухе пепел, а земля отравлена шлаком. Джек дает Тимоти цель и взамен получает часы спокойствия – когда он один, действительно один, то работается ему куда легче и свободнее. Ему не нужно прятать то, что постоянно мелькает на его голоэкране, не нужно чистить общие архивы и истории запросов, опасаясь попытки взлома. Когда Джек остается в полном одиночестве, то он даже ударяется в какую-то свою личную меланхолию и тупую ностальгию по тем временам, когда ему не нужно было прятаться по чужим телам, чтобы существовать.

И Тимоти был именно тем, кто напоминал о прошлом лучше всего. Обо всех сожженных мостах, об ошибках и потерях, о злобе и радости, о его, Джека, смерти. Тимоти заставлял его вспоминать, и Джек из раза в раз оборачивался, смотря на свою прошлую жизнь, и это не вызывало в нем ничего, кроме раздражения и гнева. Джек стоял у очередного зеркала, разглядывая свое – Риза – лицо, разглядывал глаза и линию челюсти, острые скулы и мелкий подбородок. Смотрел на пробивающуюся с рыжиной щетину, на вздернутый кончик носа, на светлую кожу, не тронутую шрамами и загаром. Смотрел на тонкие пальцы и худые руки, на проступающие даже сквозь ткань рубашки ребра, на торчащие подвздошные кости. Джек смотрел в зеркало и забывал, что должен видеть свое отражение. Он начинал привыкать к облику Риза, к его постоянному присутствию рядом.

Он начал привыкать, что он – это Риз. Пугало его это или нет, Джек не задумывался, предпочитая зарываться даже в самую монотонную и непродуктивную работу, будь то даже банальный разбор бумаг. Он бы смог сойти за целую армию офисных клерков, которые раньше были в его подчинении, а теперь – жили на руинах его прекрасного города, медленно деградируя в любителей сосисок и фанатичных каждодневных именинников. Он сам в состоянии готовить себе кофе с виски, в котором, порой, не было ни грамма кофе, перебирать свои бумаги и расставлять их в алфавитном порядке, чистить архивы и даже изредка отправляться в серверную, чтобы проверить работу оборудования.

Вскоре Джек выдыхается, как сильно он не старался бы отсрочить этот момент. Засыпает прямо за своим столом, уложив голову на полотно – если он просидит в этой позе достаточно долго, то после будет чувствовать себя откровенно дерьмово. Он не успевает отследить тот момент, когда последняя попытка просто моргнуть провалилась с треском, а потому – не блокирует свой компьютер, выставляя на всеобщее обозрение излишне затертое личное дело Тимоти Лоуренса, из которого были безвозвратно удалены даже его личные фотографии, сделанные еще до роковой операции.

Когда он спит, то снов не видит. Вновь отключается полностью, не слыша вокруг ни шагов, ни чужого голоса; он не чувствует чужих сильных рук, не чувствует той самой заботы, которая помогала ему не упасть в могилу несчетное количество раз. Просыпается Джек внезапно, сам не понимая, что происходит вокруг и где он находится – в темноте абсолютно тихой комнаты он не видит даже своих собственных рук. Ему приходится активировать свой ЭХО-глаз и выставить вперед ладонь бионической руки, из которой исходил холодный, но мягкий луч света. Глаза Джека болезненно колит от него, из-за чего он раздраженно щурится, шипит и беззвучно ругается, лишь перебирая сухими словами бранные слова, словно камни во рту. На секунду он все же замечает оставленную на прикроватной тумбочке бутылку воды – как знакомо! – и тут же прикладывается к ней, жадно пьет, пока не осушает ее полностью, потеряв несколько капель на шее и за воротом темной рубашки.

Практически сразу он замечает, что дверь в спальню заперта снаружи. Джек хватает из-под подушки припрятанную «Химеру» и подключается к электронному замку, который совершенно наглым образом не отзывается ни на его универсальные пароли-ключи, ни на ДНК тела Риза. Джек злится, потому что взлом не удается, последний элемент постоянно ускользает из-под его контроля, вытекает из системы, словно прозрачная вода сквозь расставленные пальцы. Он злится, но не звука не издает, культивируя в себе эту злость, что расцветает внутри него кровавым бутоном. Когда замок все же уступает ему, поддавшись его воле, Джек буквально влетает в кабинет, широким шагом пересекая разделяющее его и незваного гостя расстояние. Взглядом он упирается в светящийся голоэкран и мгновенно отрубает подключение компьютера к архиву, а после – полностью его обесточивая, погружая кабинет в плотную темноту, разбавленную лишь сиянием сверкающих грибов и огромного Элписа.

Тимоти сидит за его столом, и маска его – одна, наверное, из тысячи – спокойно лежит на самом краешке полотна. Джек поднимает руку с зажатым в ладони пистолетом, но жать на курок не спешит и лишь прижимает растроенное дуло револьвера к чужому незащищенному затылку. Вжимает в него, болезненно и с силой, что заставляет даже поддаться вперед от напора, и ярость внутри Джека набухает, словно готовая взорваться внутри него и растечься по телу горячей красной кровью. На самое мгновение он замечает пластыри на сгибах своих локтей, понимает, что ноги его были укрыты на то время, что он проваливался в пустой бесполезный сон, что только отнимал у него драгоценное время. Понимал, что стабилизатор подобран просто идеально для него, для Джека, потому как препарат такой редкости для Риза не нужен – он все еще восприимчив к абсолютно любым видам. В его голове словно что-то щелкает, одновременно с тем, когда он снимает «Химеру» с предохранителя, и давно забытые вопросы находят свои ответы. Это знание дается ему настолько легко, потому что лежало оно, как всегда, на поверхности, просто у него не было времени, чтобы об этом задуматься.

Это Тимоти откачивал его после очередного рабочего угара. Это он заботился о нем, когда он пребывал в пьяном наркотическом бреду, подтирал за ним сопли и слюну, вытирал кровь с его разбитого об косяк дверного проема носа, утирал с кожи остатки белесого блестящего порошка. Это он помогал ему придти в чувство, это он брал на себя важные встречи и совещания, о которых Джек потом не помнил. Это объясняло его провалы в памяти, когда кто-то занимал чужое рабочее место, когда кто-то получал повешение, а кто-то – увольнение. Вот почему он не помнил смену секретаря и очередной договор с ублюдками из Маливана. Вот почему его рабочий стол идеально чистым, а весь алкоголь, выпитый или разбитый, вновь стоял на своем месте в его баре.

– Думал, что если тебе при жизни не удавалось залезть в мой компьютер, то ты сможешь сделать это после моей смерти, тыковка?

Все это время это был Тимоти, мать его, Лоуренс. Его дебильный двойник, который пытался что-то поменять, но в итоге успех его в этом деле был нулевой. Тот самый человек, которого он ненавидел даже больше, чем любого из своих врагов вместе взятых. Его очаровательная, идеальная куколка, которая все же смогла найти себе место после его скоропостижной кончины и, возможно, отрастившая, наконец, яйца. Его маленький протеже, который и думать забыл, кому он принадлежал все это время.

О, Джек ему напомнит. Обязательно напомнит.

+1

4

Цифры, буквы, знаки – строки кодов один за другим, сменяющиеся стремительно, как неразборчивые картинки, в которых словно бы и нет никакого смысла для того, кто мало что понимает во всем этом наборе символов. Пальцы болят, колются пульсирующей болью в самых своих кончиках от того как сильно и остервенело он бьет ими по клавиатуре. Зрачки дергаются и светятся изнутри цианом и белью, отражая свет голоэкрана, фиксируя и впитывая поток информации и передавая его прямиком в мозг, в отключенный разум, который работает в автономном, бесперебойном режиме. Голубое по синему: режет глаза, – болящие, уже покрасневшие, – но он спешит и игнорирует понимание того, что его зрение, и без того не идеальное, может похерится на раз-два.

Ему необходимо понять происходящее, нужно найти ответы на свои каверзные вопросы. Он вгрызается в цифровую память, как бешеное животное, которому обязательно надо добраться до сочной, брызжущей липким соком мякоти, до самого ядра и еще глубже. Вскрыть запретный плод знаний, до которого он рвется так сильно, что сводит зубы. Он ломает код за кодом, он вскрывает внутренности цифрового архива, потрошит его и выворачивает изнутри, то и дело, натыкаясь на стены и преграды, которые отталкивают его обратно на исходную. Файрвол чертового Атласа ж̀есток для его зубов и это злит до дрожи, но злое животное может уничтожить что угодно. Система не сможет бороться с ним вечно.

Он двойник чертового Красавчика Джека.
Он второй лучший инженер и программист Гипериона.
Идеальная в деталях и целом копия.
Он взламывал и не такое дерьмо. И сделает это еще раз.

Плечи напряженные и ссутуленные, взгляд по-змеиному не мигающий, сохнущие глаза, глубокая морщинка между нахмуренных, сдвинутых к переносице бровей. Он чувствует, как натянулся шрам, чувствует, как теплеет стремительно в левом глазу, он почти ощущает, как внутри лопаются только-только сжившиеся капилляры. Липкое под глазом, алой чертой подвело нижнее веко, склеило ресницы и потекло по щеке. В глазнице щиплет, и половина кабинета самую малость розовеет, но он игнорирует это, в пару движений доламывая, наконец, чертов тормозящий его файервол – разбирая его на составляющие и уничтожая подчистую, хотя и мог бы лишь заморозить на время. Вся система Атласа перед ним, – обнаженная, беззащитная, – и он почти чувствует, как сокращается ее сердце под его сбитыми в кровь руками. Он хотел бы ее уничтожить за одну лишь ее возмутительную гениальность, а заодно уничтожить того, кто возвел вокруг нее столь крепкие стены защиты.

Лоуренс ждет, пережидает горячее чувство своего личного, маленького триумфа, а после без всякого предупреждения, вслепую запускает руку в потроха системы, небрежно раздвигая ненужное, откидывая часть в сторону, разбивая файлы. Он чувствует себя так, словно находится там. Он сейчас вне кабинета, он – плутает вдоль кластеров, вдоль линий информации, где-то далеко от реальности, где-то слишком близко к виртуальному и неощутимому. Он ищет судорожно и быстро, и ускоряется, когда чувствует, как сокращается система под чужим напором. Мальчик очнулся, и мальчик скребется в дверь, возвращая себе свою свободу. Лоуренс замирает, поводит плечами и кусает губы. Благоразумнее было бы отступить, оставить все это и постараться сделать вид, что ничего не было, придумать что-нибудь. Но он уже слишком быстро, ответ течет к нему – медленно, но течет – и он уже близко, ему нужно совсем немного, чтобы коснуться его кромки пальцами.

Ему это необходимо до боли.
Он устал бояться, устал жить во тьмах.
Он слишком часто делал неверный выбор.
Так почему бы не сделать его еще раз?

Желанное настолько близко, что Лоуренс боится даже дышать, наблюдая за тем, как сменяются цифры загрузки. Он уже не слышит того, как отъезжает с шумом дверь. Он настолько взвинчен, что скалится в экран и, упершись в стол руками, едва приподнимается с места, и в глазах его появляется умоляющее выражение. Самая малость. Сотая сотого процента. Сущая, блять, мелочь. Ну же. Давай же!

Тьма ослепляет его, вострыми когтями впиваясь в перенапрягшиеся глаза. Тишина обрушивается на его слух так внезапно, что в какой-то момент ему кажется, что он действительно оглох. Он где-то около шокового состояния, подошедший к нему настолько близко, что его тело цепенеет, резко расслабившееся после предельного напряжения. Тимоти Лоуренс до последнего надеется, что это не его разрушившиеся планы, а просто лопнувший в мозгу сосуд, потому что проиграть, находясь так близко к цели – обидно и больно до дрожи, тошноты и холодной злобы. Хочется кричать, хочется впиться пальцами в чьи-нибудь глазницы и разодрать лицо на кровавые лоскуты. Тремор в мышцах, пустота в глазах, холод у незащищенного затылка. Он чувствует сосущую пустоту где-то внутри себя, ощущая ее огромной дырой в своей груди.

Он смог, но не успел. Напрасно потратил силы и время.
Разрушил неплохие, в общем-то, отношения.
Теперь он знает, что чувствовал когда-то Джек.
Из-за такого действительно не грех прикончить.

Он так расстроен – просто пиздец как расстроен, – что даже не сразу вспоминает о том, что его тут вроде как собираются линчевать и пустить на корм скаггам или еще какой херне. Что-то щелкает (ломается) внутри и он, наконец, чувствует насколько холодное у «Химеры» дуло и как до боли крепко оно льнет к его ничем незащищенному затылку. Он столь резко возвращается в эту уродливую реальность, что практически физически – всей кожей, – ощущает жгучие волны чужой ярости, которые не пугают, нет, а лишь взгревают буйную кровь еще сильнее, схлестываясь с его собственной злобой и леденящей обидой. И под его кожей растекается кипяточное и сильное, удушливое, эфиром текущее по венам и аортам, бьющее в самое сердце. В его голове: картины того, как он может и желает изломать чужое тело, вывернуть челюсть, переломать пальцы, на винтики и составляющие разобрать гребаные протез и запихать все это в алую дыру глотки. Он и не знал, что может быть настолько зол.

Он слышит слова даже сквозь шум крови, сквозь злобу, но прежде чем они успевают осечь его ледяной водой, он отключается и действует уже на рефлексах. Сползает вниз, ныряет к полу и выворачивается. Он по-кошачьему мягко отступает в сторону и ребром ладони ударяет под чужое запястье, чтобы если и был выстрел, то ушел бы он в молоко. Он задевает неаккуратно край маски и вздрагивает, когда она падает на пол, отскакивая и отлетая в сторону. Лицо, его чертово лицо беззащитно и открыто, и это остужает, сбивает с толку и заставляет оступиться, пошатнуться до смешного нелепо, но все же не упасть. Он прикладывает ладонь к нижней части лица, судорожно перебирает пальцами по шраму и отступает дальше, еще дальше, хотя и знает, что у Риза есть гребанное всевидящее око, и в том оке наверняка есть какой-нибудь ночной режим или еще какая-нибудь херня.

Впрочем – Лоуренс успокаивается, пригибаясь, замирая в позе агрессивной и напряженной – плевать. Мальчику все равно придется умереть, пускай наслаждается. Тимоти ждет удобного момента, но пропускает его, потому что в его голове эхом отражаются слова Риза. Он только сейчас начинает осознавать их нелепый, подозрительный смысл. Что-то в его голове щелкает точно так же, как щелкало когда-то на складе, но теперь слишком звонко и быстро, так сильно, что проигнорировать невозможно. Слова звучат нелепо и непонятно, но интонация. Лоуренсу глотку сводит от липкой, зарождающейся под сердцем паники. Он до сих пор помнит звучание этого голоса. До сих пор помнит, как было больно и постыдно. Помнит, как унижался, помнит, как разрушался изнутри и как щемился по углам собакой.

«Мститель» появляется в его руке почти как по волшебству, все такой же матово-черный и агрессивный. История имеет свойство повторяться и это до того смешно, что Лоуренс даже позволяет себе вялую, фальшивую усмешку, наставляя пистолет на чужую голову, которую предпочел бы проломить и вывернуть вручную. Он старается не думать и не обращать внимания на паническую дрожь внутри, и пока еще он может держать ее под контролем. Но процесс запущен, и разум даже без его согласия совмещает факты и неясности под сценарий которого быть не может, но который идеальнее всего подходит подо все происходящее. Нет, нет, нет, мать его, все это, пустые надежды и пустые же страхи. Он видел, он сам все видел.

Какого хе… ― Лоуренс резко обрывается, кусает губы и нервно чешет широкую линию шрама-ожога ногтями, расцарапывая зарубцевавшуюся алым метку, едва не до крови. Выдох, вдох, точка равновесия которой, сука, нигде нет. ― Что. Тут. Происходит? ― цедит Лоуренс сквозь зубы и впивается в Риза ненавидящим, острым взглядом, достаточно привыкший к почти абсолютной темноте, чтобы различить усмешку на его губах.

И самое ужасное, действительно отвратительное в том, что ему - этом мелкому ублюдку, - его видно куда лучше. Он видит с кем связался. Видит его (нет) лицо. Одно "но": в глазах директора Атласа нет ни удивления, ни страха, ни паники - и это пугает Лоуренса сильнее всего.

Словно бы он уже давно разгадал его секрет.
Или быть может... знал о нем с самого начала?

Отредактировано Timothy Lawrence (19-12-2016 03:42:49)

+1

5

Внутри него клокочет и собирается смех – издевательский, громкий, каркающий. И если он засмеется, то смех этот будет выходить толчками, рваными и тяжелыми, будто его разрывает им изнутри, и воздух будет выходить сквозь приоткрытые губы с хрипами и присвистом. Джек давит внутри себя этот смех, но не в состоянии скрыть улыбку, что змеится по его губам непозволительно медленно. Губы растягиваются в оскале – широком и жадном, жаждущем, обнажают ряды острых и белых зубов, что влажно блестят от слюны. По зубам он проводит языком, так же медленно и неспешно, словно смакуя разворачивающееся на его глаза шоу – Тимоти Лоуренс в страхе и ужасе отшатывается, прячет свое лицо за пальцами. Лицо, не сокрытое за слоями масок и тряпок, давно забытое и словно стертое из памяти, не искаженное отражающими картинку полотнами, светом и тенью. Тимоти предстает перед ним во всей своей красе – незащищенный, уязвленный фактом раскрытия его личности, о которой Джеку было известно с самого начала. И он смотрит в это лицо, видит этот шрам, видит его наливающееся горячей кровью бельмо. На лице Тимоти появляется новая трещина – слеза, что медленно очерчивает алую дугу по его щеке, тяжелая капля неспешно тянется к подбородку от самого краешка глаза. О, как бы Джек хотел скользнуть по этой трещине языком, слизывая, а потом сместиться на шрам – точно такой же, как и был у него, выжженный его рукой, дар самого Бога.

Но он стоит, опуская руку с оружием, крутит свою «Химеру» на пальце, упирая свободную руку в бок, и всего его потрясывает от приступа беззвучного хохота. Джек глаз не может оторвать, и он, наконец, получил то, о чем желал все это время – увидеть Тимоти, старого доброго малыша Тимоти таким, каким он видел его в последний раз. Маленький, запуганный ребенок, заточенный во взрослом теле жуткого тирана. Брошенная на распутье собака, одичавший щенок-сирота, которого приручали раз за разом лишь для того, чтобы снова ударить – то по носу, то по морде, то прямо по позвоночнику. Над ним издевались и его втаптывали в грязь, разрушая даже малейшие его надежды на светлое и счастливое будущее. И после каждого заслуженного и не очень наказания он все равно возвращался, верный и податливый, получал свою крупицу ласки, за которую, видимо, был готов даже продать душу дьяволу или в кого там теперь люди верят?

– У тебя, кажется, глаз потек, солнышко, – издевательски поет Джек, все же не сдерживая издевательского смешка, что выходит из его горла вместе с выдохом. Он указывает дулом «Химеры» на гостевое кресло прямо напротив своего, а сам вальяжно, картинно проходится к своему сверкающему трону, отбрасывая револьвер на стол. – Ты присаживайся, чувствуй себя как дома. Ты ведь уже был здесь, верно? И не раз, и не два.

Джек медленно присаживается в свое кресло, так услужливо нагретое чужим телом, облокачивается на спинку, склоняет голову на бок. Ноги он забрасывает прямо на стол ровно так же, как делал это сотни раз при своей нормальной человеческой жизни. Ему более нет нужды давить в себе прежние привычки, желания и позывы. Джек может больше не фильтровать свою речь, не сковывать свои руки от излишней жестикуляции. Он перестает чувствовать себя паразитом и начинает чувствовать себя хозяином. Что это тело – полностью его, словно данное ему самой матушкой природой. Хрупкое, слабое, совершенно другое, но стоит ли ему жаловаться, в его-то положении?

Конечно же, нет. Безусловно, нет.

– В этом кресле. На этом столе. У того окна и у этого тоже, – монотонно перечисляет он места, указывая пальцами в углы кабинета. Риз действительно старался – этот кабинет был возмутительно точной копией его собственного. Разве что не хватало статуй с его изображением из чистого золота, что сопровождали главный вход. – А, еще на том диване, на шкуре у электронного камина, у тех книжных полок, на постаментах… Где мы еще с тобой трахались, котенок? Я мог немного подзабыть, смерть как-то херово сказывается на долговременной памяти.

Смех все же прорывается из него – его рвет этим смехом, истеричным и громким, что отскакивает от стен и накладывается сам на себя, создавая дробленое, глухое эхо. Джек смеется, хохочет, и это выдавливает весь воздух из его легких, он задыхается и сипит, утирая проступившие на глазах слезы. Так же резко он обрывается, замолкая, смотрит на Тимоти тяжелым, нечитаемым взглядом, и по щелчку его пальцев из кресла медленно выезжает порт. Он берет этот порт, подключая его к своему виску, не особо заботясь о том, будет ли безопасным это соединение, и на губах его вновь появляется все та же, давно знакомая Тимоти улыбка-оскал, острая, как лезвие только что заточенного ножа, и не предвещающая ничего хорошего. Окна, что возвышаются позади него, начинают сильно рябить, исходят призрачным голубоватым светом, что разбивается на мелкие квадраты с неверными, какими-то рваными краями.

– Помнишь, у нас с тобой был один приятель? Накияма… Нахуяма… Накиджама… – Перебирает несуществующие имена вслух Джек, даже не особо силясь вспомнить нормальную и изначальную форму имени безумного ученого, которого Тимоти, безусловно, помнит. – Ну ты понял, да? Он еще создавал всякие тупые штуки, которые либо смешно взрывались, либо глупо умирали. Хотел увековечить своего кумира в вечности, скажем так. Очень романтично, ага?

Джек посмеивается, и на окнах, что позади него, квадраты выстраиваются в картинку. Медленно, но верно они собираются в одно единое целое, до боли знакомое и давно уже для всех мертвое. В его изображение – в изображение восставшего из мертвых Красавчика Джека. Изображение позади копирует его позу, его улыбку, его взгляд, и смех, который издает тело, в котором он живет, дублируется его смехом, передаваемым в динамики под самыми потолками. Два голоса сливается в один, сумбурный и не то механический, не то живой. Слова, которые произносит Риз, в итоге произносит и Джек; выражение, которое появляется на лице Риза, в итоге появляется и на лице Джека. Идеальная синхронность, которую можно получить только в том случае, когда ты способен управлять обоими платформами.

Кто-то говорил ему, что создать идеальный искусственный интеллект, подобный человеческому, просто невозможно. Джек не верил в это, и пробовал, пытался раз за разом, не слушая чужие упреки и не обращая внимания на неудачи. Джек не смог этого добиться, но придурок Накаяма – смог. И Тимоти Лоуренс может убедиться в этом на собственном опыте.

– Он создал искусственный интеллект, – холодно и резко произносит он, из-за чего голос в динамиках исходит ярко выраженный механической мелодикой. Как и в голосе Риза, в нем слышна лишь застарелая обида и плотная, концентрированная ярость. – Я жил, я умер, я, блядь, воскрес! Вот ты можешь в это поверить? Я вот до сих пор охуеваю, правда.

Тимоти любил шоу, любил зрелища. О, порой он просто жаждал этого, просил его об этом. Даже тогда, в Холодильнике, когда на них напала шайка пустоголовых мародеров, он будто бы приказал показать то, на что он способен. И сейчас Джек готов показать ему то, на что он способен. О, как же долго он ждал этого момента. Предвкушал его, прокручивая в голове множество раз, и каждый раз был недоволен результатом. Но теперь он уверен – он знает, – что смог превзойти любые ожидания.

– Привет, Тимоти. Папочка дома.

+1

6

Осознание подступало к горлу жгучей, въедчивой кислотой, болезненной, хлесткой волной, которую он заметил лишь тогда, когда стало слишком поздно. Оно было подобно коррозии, которая вываривала его кожу и травила напряженные мышцы; которая забивалась в рот, разъедая губы, глотку и язык, лишая возможности говорить. Оно вилось жгутом вокруг его горла, спазмом опоясывая глотку и грудь, и дышать, становилось трудно, а слюна сделалась полынно-горькой и кисловатой. Это было пламя: не то белое, не то – как когда-то давно – неоново-лиловое, что прожигало дыру в его взгляде и памяти, даруя взамен прозрение.

То было разрушение, что на костях и крови возводило нечто принципиально новое, что было в разы уродливее и страшнее прежнего. Новая эра изломанной сущности, новая трещина в истонченной психике, царапина-шрам, пробежавшаяся по самой сердцевине, надломившая все его внутреннее, как тонкую наледь под которой клубилась тьма и под которой скрывали жадные пасти десятки демонов. Они сожрут его заживо, сняв кожу и втерев крупную соль в кровоточащее мясо.

Не верь ему, не верь ему, пожалуйста, это ведь очередной обман. Просто очень плохая шутка. Он просто изучил тебя достаточно хорошо, слишком глубоко влез под твою нежную кожу, слишком умело чувствовал всего тебя от головы до кончиков пальцев. Голос внутри головы истеричный и надрывный, сглатывающий раскатистую «р», слабый, смешной и слишком пискляво-звонкий. Голос в его голове принадлежит рыжеволосому мальчику, с россыпью веснушек на щеках и плечах, на коленях и стопах. Маленький, немощный мальчик с его слабыми руками и обкусанными почти под корень ногтями действительно пытается удержать его сознание в узде, но Лоуренс – Двойник, – чувствует, сколь непосильна эта задача: слишком много мыслей, слишком много страхов, слишком много разбившихся надежд, о которые так легко в кровь изрезать нежную кожу ладоней.

Сдайся, просто сдайся. Давай, преклони колено, склони свою голову. Сломайся перед ним. Тебе некуда бежать, ты ничей и чей-то одновременно. Тебя же тошнит от подаренной тебе свободы. Не так ли? Ведомый. Жалкий. Не изменившийся. Имен твоей слабости – легион, и все они – только твои.

Он отступает, пятится какими-то сбивчивыми рывками, невидящим взглядом смотря прямо перед собой, вверх, на Него. Он напряженный и взвинченный, испуганный, не похожий ни на человека, ни на одно из известных живых и не очень животных. Он не хищник, не зверь и даже не щенок с молочными зубами, он – перетертая жерновами пыль прошлого, пепел сгоревших костров, и от его кожи землисто пахнет кладбищенской землей и нагретым воском. От него несет страхом, липким ужасом и нежеланием верить и понимать.

Он упирается спиной в дверь, поворачивается спиной и бьет пальцами по клавиатуре, раз от раза получая отказ системы, который впивается в его глаза кроваво-красным, аварийным светом. То, что он хотел сломать, теперь ломало его самого, так же беспощадно, так же нагло, так же больно, зарываясь пальцами в заледеневшие потроха и сжимая-сжимая-сжимая до боли и тошноты, которая спазмом подкатывает к горлу. Ему действительно хочется вывернуть желудок на этот наполированный до неприличного пол, забрызгать его горьким соком и кровью, но он терпит. Легко ломать птицам крылья, они так забавно бьются, кидаясь на прутья клетки, в которую сами же и впорхнули.

Чужой смех раздражает слух, чужие слова разъедают сознание, чужой взгляд – навылет в затылок, как пущенная точно и вовремя пуля. Он оборачивается резко, жмется спиной к холодной двери и смотрит с недоверием и страхом, чудом сохраняя вертикальное положение и не позволяя себе припасть на ставшие ватными колени. Он впивается пальцами в свое лицо, размазывает кровавую черту и тут же чувствует, как рядом протекает еще одна. Весь его глаз – внутри и снаружи, – залит густой кровью, вся его щека липкая и соленная, а кончики пальцев побагровевшие и постепенно чернеющие. Кровь пахнет химией и пеплом, остуженной и надтреснутой амальгамой, и его тлеющими, гниющими заживо потрохами.

Он горек и солен от страха и истеричной паники. И кровь его словно густеет в венах, а сам он тупеет до неприличного, тупо смотря на чужой знакомый и очень знакомый угловатый силуэт. Он позволяет, наконец, ускорившему сознанию провести линии, натянуть нити и найти сходства. Никто не смог бы быть на Него столь похожим, никто не смог бы скопировать Его жесты, Его слова и Его манеру говорить. У Него всегда была лишь одна идеальная копия, но вовсе не она сидела сейчас за широким столом, закинув длинные, стройные ноги на его край.

Что-то прорывалось сквозь чужое лицо, что-то паразитическое и протравленное токсичным ядом. Оно дымной тьмой сочилось из его глазниц, смехом вылетало из его кривящегося почти безумно рта, он стекало с кончиков ставших слишком подвижными пальцев, оно было везде. Тут пахло порохом, кровью и шлаком – запах удушливый и надуманный, иллюзорный, как обонятельная галлюцинация, которая густым и тяжелым запахом забилась глубоко в ноздри и теперь пропитывала всего его, отравляя кровь и сколотый разум. Он знает слишком много запретного, перечисляет то, что было известно лишь двум и Лоуренсу кости выворачивает от того, как легко и просто он говорит это. Он хочет кричать: «заткнись», хочет рявкнуть: «закрой свой поганый рот», он хочет сказать: «не лезь в мою жизнь», но в его горле горький, сухой ком, который царапает горло и единственное что позволяет – дышать с протяжным присвистом.

Он все еще жмется к стене, врезается в нее позвонками и скребет перемазанными в крови – она все еще течет по его лицу, стекает на подбородок и впитывается в высокий ворот – пальцами по крепкой, не отпускающей его никуда стали. Он сучит ногами, вжимается в дверь сильнее, но все бесполезно. Он не отпустит, вараньей хваткой вцепившийся в его руку и впрыскивающий яд под тонкую кожу. Лоуренс смотрит вверх, смотрит на чертово окно и зрачки его непроизвольно расширяются от притока убойного коктейля самых разных гормонов. Во рту сохнет и горчит сильнее, язык липнет к небу, а зубы высыхают до матовости. Дыхание – горячее, как у лихорадящего – обжигает ссохшиеся, соленые губы, подведенные сворачивающимся и темнеющим на воздухе алым.

Тимоти, кажется, что на мгновение он слепнет от неоново-цианового, который втекает в под его сетчатку. Ему кажется – как бы хотелось – что все это очередной дурной сон и совсем скоро он очнется где-нибудь на окраине Пандоры, бредящий в болезненной горячке. Но чуда не происходит ни через секунду, ни через две, потому что в его жизни «чудо» – это лишь красивое, запредельное слово, к которому ему бесполезно стремиться. Вместо того он слышит нарастающий гул в своей голове и звонкий треск. Ломаются последние преграды и стены, ломается что-то внутри него, что он действительно пытался защищать до последнего. И он чувствует внутри нечто холодное мерзкое, нечто такое, что чувствовал тогда, когда возвышался над обломками Гелиоса, невидящим взглядом окидывая павшую Стальную Империю. Что-то в нем ломается, и как когда-то – сживается вновь, принципиально новым узором.

Что-то внутри него перегорает с хлопком, он дергается от этого чувства, – неприятного и резкого – и совершенно неожиданно ощущает, как растекается под грудью сосущая, ледяная пустота. Дыра, которую он раньше забивал пустыми поисками теперь пуста, потому что ответы, вот они, прямиком перед ним, смотрят в глаза хищно и властно, и ему хочется встать на колени даже без приказа и намека. Он жаждет просто опуститься ко дну, с которого он столь долго поднимался и в которое его вновь спихивали, подошвой отбивая истерзанные, только-только уцепившиеся за вожделенный край нормальности пальцы. Красавчик Джек, если подумать, никогда не отпускал его от себя, он всегда был рядом, и Тимоти прикладывал все (ха!) усилия к тому, чтобы оставить его подле себя, если не в физической реальности, то хотя бы в мыслях. И сейчас, когда он так рядом, не реальный и слишком реальный одновременно, Тимоти всей кожей чувствует, что достиг конца своего пути – больше у него нет вопросов, но есть нечто ему привычное и близкое.

Джек.

Он выдыхает это шепотом, без всякого выражения, и взгляд у него пустой и раздражающий, не выражающий ничего и выражающий вместе с тем слишком многое. Он уже не обращает внимания на подсыхающую, стягивающую кожу липкой пленкой кровь. Он склоняет голову к плечу и делает шаг вперед, а после еще один и еще один. Ближе, еще ближе. Чтобы увидеть, чтобы почувствовать, чтобы понять – это не обман и не шутка, а самая настоящая, пугающая и вызывающая вместе с тем восторг реальность.

Джек.

Повторяет он громче и, игнорируя кресло, обходит стол по кругу. Он движется медленно, привычно опасливо, словно на него сию минуту могут спустить всех кровожадных тварей Пандоры, но в его шагах чувствуется и уверенность, слепое стремление. Ему нужно хоть чем-то заткнуть эту пустоту внутри своей груди, и он подходит ближе, смотрит побитой собакой (привычно), и неуверенно кладет ладонь на стекло, чувствуя, насколько оно холодное. Он почему-то верит ему, верит каждому слову, потому что слишком хорошо знает кто такой Красавчик Джек, потому что знает на что он способен и какими средствами воспользуется. Он верит и ему просто не нужно ничего доказывать – он чувствует, что ему не врут, и что его не обманывают. И из-за этого, из-за всего происходящего, ему становится еще горче, страшнее и непонятнее. Он не привык здороваться с теми, кто вылез со дна чертовой могилы. Он не привык к тому, что парни с дырой во лбу, могут говорить ему что-то, и уж тем более не привык к тому, что они могут даже поприветствовать его особенно саркастично и ядовито.

Зачем ты вернулся, Джек?

Зачем-то спрашивает Лоуренс, и в его голосе: ни насмешки, ни презрения. Лишь холод растерянности и липкий страх. Он подходит к золоченому креслу, за ручку разворачивает его к себе, и пустым взглядом смотрит в чужое лицо, протягивая руку и едва, почти ласково прикасаясь к чужой чуть теплой щеке, огибая ее призрачно-бледный силуэт кончиками пальцев и заглядывая в глаза. Он мог бы его ударить. Он мог бы сказать столь многое. Но вместо этого – прикасается к своему теперь уже «не-совсем-оригиналу», пытаясь найти в нем хоть что-то похожее, и не находя. И выдох, последний выдох его звучит пугающе свободно, будто только что он смог скинуть тяжесть со своей груди.

Теперь ты вновь заберешь мою свободу, как когда-то давно забрал мою личность?

Я искал. Правда, искал.

И его голос звучит почти честно, и потому что решает утаить самую малость, утаить такую крохотную, незначительную деталь. Он искал и боялся, опасался самого себя и потому прятался - но от себя ли и от людей ли, или от того, что надеялся и боялся найти столь долго?

+1

7

Первого стража Хранилища звали Разрушителем. Огромная и мерзкая тварь, которая была способна испускать настолько мощный и яркий луч энергии, что от всего живого, попадавшегося у него на пути, не оставалось и атома, а глаза тех, кто это видел – слепли и выжигались до белесого бельма. Разрушитель был порождением эридианцев, настоящей живой машиной для убийства, и все, что он мог – разрушать. Это было его целью, его программой, его смыслом существования. От этого он и получил свое громкое, горчащее на языке имя.

Джек старался созидать. Он смог построить империю на фундаменте чужих костей, скрепив его чужими слезами и литрами алой крови. Он рушил старое, чтобы выстроить на дымящихся руинах новое. Так он делал всегда, и речь шла не только о Гиперионе. То же самое он сделал и с Тимоти – сломал его стены, разнес к чертям фундамент, уничтожил все подчистую, чтобы сделать из него второго себя. Вылепить красивую фигурку из красной глины, раскрасить ее нужными цветами, а после – поставить на трофейную полку, чтобы любоваться ее великолепием и совершенством часами, днями и даже годами.

Он сделал это с Тимоти – стер из памяти живущих его имя, его личность, его свершения. Он уничтожил Тимоти Лоуренса, казалось, в самом корне, чтобы создать на пепелище когда-то живого человека идеальную куклу, совершенное подобие самого себя. Эгоистичная, безумная прихоть, которая казалась просто отличной идеей, такой желанной и прекрасной, близкой настолько, что стоит протянуть руку и можно ухватиться за нее. Тимоти стоял перед ним, и Джек мог касаться его, где хотел и когда хотел; Тимоти стоял перед ним, и Джек мог делать с ним все, что хотел и когда хотел; Тимоти стоял перед ним, и Джек смотрел в его лицо, жадно облизывая свои собственные губы кончиком розового языка.

Когда Джек видел Тимоти, чувствовал рядом с собой его жар, его запах, его страх, то все его естество наполнялось благоговейным трепетом и болезненным вожделением. Послушная, изредка брыкающаяся и слабо отнекивающаяся, живая игрушка, находящаяся в его полной власти. Джек никак не мог заткнуться, говорил и говорил, понимая, что каждым своим словом надламывает внутри Тимоти что-то, что он выстроил в самом себе за эти годы. Джек говорил и слушал свой голос, от которого, кажется, отвык, никак не мог насытиться этим. Будто он молчал целую вечность, онемев, а теперь, словно по волшебству, вновь обрел голос и способность изрыгать из своего рта болезненные, мерзкие слова, стараясь задеть за самое мягкое, открытое, беззащитное. Стоит Джеку ударить словом, как Тимоти делает шаг – стоит Тимоти сделать шаг, как Джек бьет его вновь, попадая прямо в яблочко. Давняя, старинная забава, в ходе которой Джек лишь теребит за старые раны, открывающиеся сочным, кровавым мясом, присыпает их солью и пеплом, жжет раскаленной добела сталь. Джек хочет сделать так больно, как не делал никогда, и он старается, о, как же он старается. Он старается, и старания эти приносят свои плоды – Тимоти не столько отходит назад, к намертво запертым дверям, сколько подходит к самой кромке топкого болота, из которого, казалось бы, сумел выбраться.

И вот он вступает в темную воду, и скользкие водоросли уже вцепляются в его ноги, обвивают лодыжки, лижут своими языками изрытую старыми ранами и свежими шрамами загорелую кожу. Они принимают его как старого, потерявшегося друга; принимают его, как блудного сына, вернувшегося наконец-то домой.

Джек так старался уничтожить Тимоти, был одержим этой идеей. В своих снах он видел, как дробит его кости в кровавую сливочную пыль и пускает ее по ветру, чуть наклонив ладонь в сторону. Он видел, как хлещет из чужого носа яркая, кислотно-лиловая кровь, как сверкает отражающийся в ее лужах Гелиос, взмывающийся ввысь над самой его головой. В своих снах Джек убивал Тимоти раз за разом, вышибал из него дух и разрывал его тело на части, чувствуя, насколько он горячий и пахнущий смертью внутри; видел, как плотно заливала чужие органы гниль и копоть, и понимал – вся эта мерзость перешла к Тимоти от него.

Джек действительно надеялся на то, что Тимоти Лоуренс наконец-то забыл то, кем он был, и понял то, кем он стал. Джек так надеялся, что его маленький протеже смог, наконец, подняться по скрипучим ступеням его лестницы, мокрым и скользким от грязи и крови, чтобы занять его место на постаменте. Но Тимоти – ровно как и Риз – разочаровал его до самых глубин его цифровой души. Тимоти касается своими пальцами окна, и Джек подыгрывает ему, прислоняя свою ладонь с той стороны стекла, отвечая на короткое проявление привязанности. Тимоти осмелел и загрубел, на него налипли отпечатки чужих смертей и прожитых в бегах лет, словно грязевая корка. Но стоило Джеку ударить, как корка эта начинала походить уродливыми ветвистыми трещинами. Стоит Джеку ударить в одну из них, как корка начинала осыпаться сухой трухой, подобной серому пеплу и сливочной крошке, что он разметал по ветру в своих редких снах.

Тимоти не научился абсолютно ничему за эти годы. И Джек был разочарован.

Он спускает ноги на пол и смотрит ровно перед собой, позволяя развернуть его кресло. Когда они оказываются лицом к лицу, то Джек поднимает голову – взгляд его разномастных глаз вгрызается в чужое лицо цепким, острым взглядом. Тимоти Лоуренс медленно, но верно дичал, словно брошенная на перепутье собака, оставшаяся без своего хозяина. Он так долго мечтал сбежать от него, избавиться от своей незримой, но такой тяжелой и прочной цепи, и стоило судьбе, наконец, улыбнуться ему, хотя бы раз в его жалкой жизни, как он застыл на месте, не желая двигаться. Тимоти был предоставлен шанс избавиться от своего прошлого, но у него ничего не вышло.

Джек был очень недоволен.

– Герои не умирают, – механически-безразличным голосом отвечает Джек, сменив свое напускное веселье на мертвенно-холодное равнодушие. Он прижимается своей щекой к его руке, ластится к ней безобидно и так знакомо, носом ведет у самого основания, медленно вдыхая чужой, еле заметный запах.

Он словно ищет в чужом лице что-то, что поможет ему переубедить самого себя. Ищет в Тимоти задатки того, чего он хотел бы видеть, но найти их, к сожалению, не может. О, как же он им недоволен. Тимоти должен помнить, каким невыносимым становится Красавчик Джек, когда он оказывается чем-то недоволен.

– Искал меня, тыковка? – Уже ласково поет Джек, медленно поднимаясь на ноги, стараясь не спугнуть. Пальцами живой руки он касается свежей трещины-слезы, собирает на кожу жирную темную каплю, неспешно слизывает ее языком, не торопясь и словно смакуя. О, как это было знакомо. – На Элписе, говоришь, искал? Зарылся в ебучую пещеру, как бежавшая с тонущего корабля крыса, и искал, да!

Джек кричит, и в сверкающих глазах его – концентрированная злость и выверенное за считанные секунды разочарование. Он сжимает роботизированную руку в кулак как можно крепче и бьет Тимоти прямо по скуле, вложив в этот удар все то, что словами выразить не в состоянии. Словно в замедленной съемке он видит, как сталь пальцев соприкасается с изрубленной шрамом кожей, как отматывается в сторону чужая голова, как разметались выгоревшие, с медной рыжиной волосы. Джек бьет прицельно, бьет мощно, бьет по-настоящему больно. И бить так он способен не только словами, но и своими собственными руками, даже если они изначально принадлежали другому человеку.

Джек не дает Тимоти опомниться – грубо хватает его лицо за подбородок и снова бьет, в этот раз подарив ему так звонко зазвучавшую пощечину. Это будет не так больно, как удар стальным кулаком, но куда более унизительно, чем что-либо другое. О, Джек так любил поставить Тимоти на колени перед собой, заставляя смотреть прямо себе в глаза, запрещая отводить взгляд и моргать. У них всегда было множество игр, в которые Джек так любил поиграть время от времени, и у Тимоти никогда не было иного выбора кроме как согласиться. Никто и никогда не интересовался его мнением, никто и никогда не спрашивал у него, хочет он этого или нет.

Джек никогда не спрашивал у Тимоти, хотел ли он стать им. Потому что и без того знал ответ на этот вопрос. Это была слишком простая загадка, разгадку для которой способен найти даже маленький ребенок, страдающий от задержек в своем развитии.

– Значит, ты хуево меня искал, сладенький, – зло цедит Джек, вновь ударяя пощечиной по чужому лицу. Стальная ладонь оставляет на коже еле заметные, розоватые ссадины, быстро наполняющиеся кровью. – Я очень в тебе разочарован, Тимоти. Столько времени ты так хотел избавиться от своего бремени, от меня, от всего этого дерьма, но даже после моей смерти… Ты. Ничего. Не смог.

Джек чувствует, как к горлу подступает тошнотворный, донельзя плотный ком. Тимоти никогда не выходил из того болота, в которое он когда-то зашел по его, Джека, просьбе. Всегда он шел за ним по пятам, беспрекословно выполнял его приказы, был вежливым и послушным, услужливым и старательным. Тимоти был готов пойти на многое, лишь бы получить желанные минуты покоя и комфорта. Порой Джек действительно баловал его такими минутами – или когда отлетал по своим важным делам на далекие планеты, или когда засыпал на несколько суток, чтобы его тело отдохнуло и восстановилось после очередного алкогольно-наркотичесчкого, многочасового трипа. Джек мог быть благодарным, мог быть спокойным, мог быть нормальным, мог быть ласковым. Но любая его попытка быть ласковым не могла сравниться ни с одной попыткой человека быть жестоким.

Он берет в ладони чужое лицо, большими пальцами обводит израненные скулы почти нежно, смотрит в чужое лицо, и золотистый свет от его сверкающего ЭХО-глаза отбрасывает на кожу изуродованные неверные тени. Тимоти выглядит донельзя уставшим, потерянным, больным, словно вся та гниль и копоть, которую поселил в нем Джек, вот-вот начнет выходить наружу. Она, темная и тягучая, подобная дегтю, будет сочиться из его рта и ушей, польется из ноздрей и уголков его глаз, будет лениво и неспешно стекать по чужим, но хозяйским рукам. Тимоти болен, и болезнь его была неизлечима – возможно, именно поэтому он прекратил свои попытки вырваться из этого порочного круга и решил просто подчиниться, в очередной раз. Преклонить перед Джеком свое колено и смиренно склонить свою голову ему в ноги.

О, он хотел бы это увидеть.

– Ты – папино разочарование, котенок, – говорит Джек, и на губах его вновь змеится улыбка – пустая, фальшивая, так омерзительно сквозящая сожалением. – Папино ничтожество.

+1

8

Ему бы кислорода, ему бы на воздух. Вдохнуть глубоко морозный, дерущий глотку воздух, расправить сжавшиеся, посеревшие легкие. Ему бы на свободу, подставить лицо под ледяной ветер, под плети метели, под осколки морозные и прозрачные, чтобы били в лицо, хлестали по горячей коже и текли прозрачным по своему-чужому лицу. Ему бы за пороги, за двери и за замки, выйти за стальные стены цвета растекшейся ртути. Ему бы туда, на далекую свободу, подальше, поглубже, где можно зарыть мерзнущие, дрожащие пальцы в обжигающий песок, где можно самому зарыться в чужое жилище, спрятаться от самого себя и от людей тоже. Где солнце беспощаднее людей, где кровь реками, где пахнет сталью и спекшейся, потрескавшееся землей. Его тело, его разум, его взгляд половинчатый, мутный – все в нем привыкло к воле, неуловимо втекло под кожу, и теперь ныло-ныло-ныло, сводя мышцы, колясь в пальцах.

Ему бы туда, дальше и дальше к закату, расцветающему зеленой вспышкой, когда звезда системы прячется за краем безжалостной земли. А он, глупый, все еще тут. Стоит скованный, оцепеневший и замерший, не зная и не понимая ничего, не чувствуя ничего. Слышит лишь, как внутри трется что-то, как песок на жерновах, дробится в зеркальную, переливающуюся пыльцу. Чувствует, как скребется что-то под кожей, коготками водит по коже, прикусывает без ласки и без боли, словно напоминая. Как должен чувствовать себя тот, кто встретил свой ужас и свое же восхищение? Как должен чувствовать себя тот, кто лицо к лицу стоит рядом с мертвым богом? Мальчик – другой, непохожий, слишком сладкий, слишком ломкий. Но под смазливой маской – оскал, под ней яд и боль, горькая от переизбытка сладость, под ней Он. Все тот же, теперь, наверное, еще лучше и еще умнее, еще сильнее и жестче. Еще страшнее и еще притягательнее.

Создатель. Разрушитель. Созидатель. Соучастник. Свидетель. Деятель.
Герой. Убийца. Завоеватель. Лжец. Палач. Деспот.
Имен твоих, как страхов моих – легион.

Его гнев пахнет пламенем Хранилища и выедающим кожу шлаком. Его гнев похож на вспышки на солнце и на помутнение, на сход лавин и на вязкость вулканической магмы. Но Тимоти не чувствует, он отвык чувствовать, забыл как это – предугадывать настроение, подстраиваться под чужие желания, дышать чужим кислородом, как своим. Тимоти уже давно не ручная собака, отвык и одичал, перестал подчиняться и оттого ему сейчас тяжелее всего, потому что в душе все трещит и рвется, желая сбежать и в тоже время, вожделея вернуться к славному старому. К тому самому прошлому, где не нужно было думать, где жизнь была проще; где твои решения – не совсем твои, а чужие решения – не совсем решения, а скорее приказы которым нельзя не подчиниться. Лоуренс ломается под его взглядом, как тонкая слюда, а он все смотрит, жжет кожу взглядом, впивается в нее и роется глубоко внутри. Все нужные ответы были так близко, но он не хотел верить.

Он мог предсказать это, но разум, погруженный в шок, работал замедленно и нехотя, словно готовый вот-вот погрузиться в липкое, непроглядное забытье. Его тело – напрягшееся и сжавшееся стальной пружиной, – чувствовало это, но сам он – нет. И боль в скуле, от которой темнеет в глазах и дерет полыхающую кожу кажется ему заслуженной и честной, но что-то внутри вопит надрывно и почти истерично, с животным остервенением удерживая то, что еще минута и рухнет, обращаясь горьким пеплом. И Лоуренсу, на локтях ползущему к своему личному слому (одному из, конечно), одновременно хочется, и рассмеяться зло, и сжаться приниженно. Дерись, бейся, лейся кровь, пачкай губы. Боги всегда требуют своих жертв. Бери, пока не опомнился, пока не начал вертеться скользкой миногой, изворачиваясь и вороша растрескавшийся алтарь. Унижай, давай, ты только и способен на это, а я способен сносить все это без достоинства и с откровением.

Кровь красит зубы в розовый. Губы саднят от ударов. Глотка предательски сжимается от горечи унижения.
Очередная рытвина в его сердце и теле, которые он наивно пытался оковывать сталью.
Лишь один из неживых может делать крепкую сталь, мягкой медью и он смотрит в его глаза.

Чужие руки (действительно чужие, не знакомые, узкие, от запястий пахнет не тем, что привычно) касаются лица, и он подчиняется, закрывает глаза, смотря из-под слипшихся ресниц, чувствуя, как кровь течет по лицу и под ним. Иллюзия, веры которой нет. Если закрыть глаза, можно представить, что все как раньше, что все нормально и привычно. Только вот ему придется вечно жить с закрытыми глазами, вечно убеждать себя и переучивать. Он – не тот. Он – такая же цифра, какие Лоуренс складывал вместе, делая вычисления. Он – программа, сильнейшая и неподдающаяся взлому, но почти такая же как те, которыми пользовался Лоуренс, узнавая, что угодно и проникая куда угодно. Он – идеальная, да, но все же копия оригинала, без платформы, без силы, без влияния, скрывающаяся за масками и чужими мясными костюмами. И это, знаете, действительно смешно. И это – причина того, почему он улыбается на его оскорбления, легко и открыто, словно плюя в чужое лицо.

Он выглядит потеряно, он выглядит разбито, он чувствует ощущение сосущего равнодушия под своей кожей и в каждой мышце. Он накрывает чужую, живую ладонь своей ладонью и на самом деле лишь сейчас понимает, насколько они оба теперь разные. Он больше не отражение и не чужая тень, он – вор, но вор с почти, что своей личностью. И сжимая с силой, до глухого хруста чужие тонкие пальцы, вспоминая и осознавая, он приоткрывает глаза и улыбается так мерзко, как умел только Джек. Так, как Ему улыбнуться в действительности не получится уже никогда. Он сильнее, он больше, он страшнее, пускай и за чужой счет, но все же. Сколько боли ты испытываешь, заглядывая в теперь уже не свои глаза?

Ты сам пришел, зная, что мог заманить, ― руку вниз, шаг в сторону, повернуться и за спину – быстро, стремительно, – вдавливая хилое запястье в крестец, заламывая. Жизнь научила многому. ― Ты уговаривал, зная, что мог взять свое, ― голос низкий, не роботизированный и настоящий. Зависть – истощит и отравит, как сильнейший из ядов. ― Ты потакал, зная, что мог требовать, ― тон – ниже; хватка – крепче; взгляд – через оконное стекло, вглубь чужих глаз, в самую суть. Он держит, но не причиняет боли (по крайней мере, намеренно), как зверь показывающий свое превосходство. Из трещин в сознании сочится жидкий холод, инеем оседающий на изнанке кожи. Кто сказал, что демоны жадны лишь до жара. Те, которых он скрывал под своей кожей, предпочитали стужу и вечную зиму, в которой могли спать спокойно. Не стоило их будить.

Кто. Из. Нас. Ничтожнее? ― равнодушно, отрывчато, и имя, как издевка, как пощечина, но не ладонью, а словами. Удар покрытой крючьями плетью, что не стегает, а дерет, вырывая мясо с корнем, сдирая его с костей. Он смотрит в отражение с улыбкой, смотрит сквозь синеву цифровой картинки, сквозь рябящие, битые пиксели, сквозь гнев, туда, куда заглянуть мог вовсе не каждый. Он уже и забыл, как тошнотворно в душе божеств пахнет гнилью и разложением. И искреннее сочувствие в его разномастных, текущих кровью глазах – оскорбление, сильнее всякого, которое можно придумать на словах.

Ты мне больше не хозяин, Джек, ― отвратительно спокойно и холодно выдыхает Лоуренс ему на самое ухо, едва не касаясь надтреснутыми губами изящного изгиба хряща. Незачем бежать от того, что привязано к тебе неразрывной цепью. Он расслабляет пальцы и отпускает, отступает назад, обходит стол и присаживается на самый его край, кивая на все тоже нелепое кресло. Его спокойствие, обжигающе холодное, на изнанке на самом деле – страх, паника и удивление своим собственным действиям и словам, одному только тому факту, что он посмел перечить.

Прирученная собака либо издохнет на воле, либо найдет нового хозяина.
Не нужно было напрягаться, чтобы сломить то, что и без того было сломлено.
Это было самую малость нечестно с его стороны.

Я хочу, чтобы ты заключил со мной новый контракт.

Отредактировано Timothy Lawrence (28-12-2016 01:17:36)

+1

9

«Не сотвори себе кумира» – второй заповедью живет Господь. Нельзя почитать то, что в небе (звезды, солнце, луну), нельзя почитать то, что на земле (людей, животных, растения), нельзя почитать то, что в водах (рыбы и прочие морские твари). «Не сотвори себе кумира», говорит Господь, и верить человек должен лишь в истинно верного Бога, о которых написаны священные книги и во славу которых стоят на иссушенной земле храмы. Иные же – язычники, пошедшие по кривым дорогам в леса темные, полные страхов и ужасных мук.

«Не сотвори себе кумира», говорит Господь и дарит людям иконы. Людей порицают, их упрекают в поклонении святым иконам и мощам. Но люди, почитая святые иконы, не считали их богами и кумирами. Иконы – образы Бога, ангелов, святых. Они не молятся материальному (краске, дереву, металлу, бумаге), а Тому, Кто на них изображен. Обращаются с мыслью к Спасителю, когда видят Пречистый Лик Его, крест Его, а не пустую, голую стену. Святые иконы даны для благоговейного воспоминания дел Божиих и святых Его. Через это воспламеняется сердце любовью к Творцу и Спасителю, и святые иконы являются теми же священными книгами, только написанными ликами, вместо букв.

У Джека было все это: и книги, и храмы, и иконы. Книги его – записанные на голосовую дорожку речи, отснятые в проигрываемые файлы встречи, собранные в печатный текст слова и высказывания. Храм его – разрушенный падший Гелиос, превратившийся в груду покореженного и обгорелого металла. Иконы его – развешенные по чужим ртутным стенами плакаты и фотографии, что можно было увидеть на каждом шагу. Ему были посвящены статуи, и во славу его совершали дары, и он, как щедрый и благодарный, принимал эти жертвы. Ничего не отдавая взамен.

Люди всегда возлагали на Бога слишком много надежд. Надежды на успокоение, на богатство и счастье, на радость и удачу, на настоящее божественное чудо, что избавит от любых бед и забот. Люди не думали, что Богам они – как ничтожные муравьи, суетящиеся в своих муравейниках, занимающиеся своими безумно важными делами. Джек видел их и смотрел на них, словно с высоты птичьего полета – смотрел и видел, насколько он возвысился надо всеми ними. Джек сидел на своем троне, и его вседозволенность была безгранична, и любое его желание была законом и Божьим проведением. Джек создавал себе собственный мир, подобно Господу Богу в его священную неделю, но неделя это длилась слишком долго, а до своего воскресенья Джек дожить так и не смог.

«Не сотвори себе кумира», говорил Господь, и Тимоти забыл об этой заповеди. Забыл как и любой другой человек, который когда-либо работал на Джека, ровно как и сам Джек – кто же мог быть самим Богом, если не он? Ведь когда-то он жил, а после – погиб, и тело его испустило дух, которому уже не суждено было вернуться обратно в свое временное пристанище в мире этом. Джек погиб, сраженный гиперионской пулей (какая ирония!), но вскоре вернулся для самой понятной для него цели. У Красавчика Джека все еще оставались незаконченные дела, и стоило ему отлучиться на время, как все вокруг пошло наперекосяк. Те мосты, что он собственноручно сжигал, все еще полыхали, но ярче и яростнее предыдущего, а то будущее, к которому он так отчаянно стремился, было скинуто в самую темную бездну, на дне которой разбилось на сотни, тысячи, миллионы мельчайших осколков, которых ни собрать, ни склеить.

После смерти Джека изменилось так много, что он задумался на одно короткое мгновение: а существовал ли он вообще когда-нибудь до этого?

И после цепочки событий этот вопрос для него стал бесполезным и незначимым. Джек понял, что он не существовал никогда. Его не было и быть не должно. Он, Красавчик Джек, теперь лишь скопище нулей и единиц, строки компьютерного кода, созданная человеком программа. Он – рукотворное создание несовершенного существа, которое способно самостоятельно развиваться и самостоятельно себя улучшать, были бы ресурсы. Джека не существует, и его можно просто стереть, уничтожить, лишить любого доступа к чему бы то ни было. Его можно отключить и изолировать в крохотном кубе из металла и пластика, и на этом его существование если не закончится, то вновь прервется.

Он – не человек, не Божье подобие, и уж тем более не сам Господь. Он – это информация, сложенная причудливым образом в то, что теперь называют искусственным интеллектом. Его реакции записаны, его действия просчитаны, и все его естество – это лишь хорошо продуманный алгоритм, способный выдавать бесконечное количество вариаций на предложенную совокупность из внешних раздражителей. Весь он лишь набор данных и сведений о человеке, что когда-то существовал на этой земле. Который ходил по железным коридорам своей станции, застывшей в глубоком и холодном космосе среди звезд, мусора и астероидов. Который хотел совершить так много, но не успел сделать и половины, остановленный на своем пути. Которого ненавидели все, кому это только было не лень, даже его собственная дочь, что предпочла свою собственную смерть дальнейшему существованию под его эгидой.

Красавчик Джек был откровенным мудаком, но все это было заложено в него другими людьми. Теми, кого он звал когда-то друзьями – теми, кто вскоре стали предателями. Нестабильный, озлобленный, брошенный и преданный. Отравленный секретами Хранилищами, его разум дал сбой, и системы его человеческого мозга извращались и рушились, распадались на неровные острые части; если захочешь их подобрать, то края режут нежную кожу на пальцах остротой только заточенной бритвы. И постепенно он начал разрушать самого себя. За что после и поплатился.

И он, искусственный интеллект этого человека, прекрасно знал, что Джек чувствовал и думал к тому, кто носил теперь его уже не существующее в этом мире лицо. Он чувствовал злость, чувствовал ярость, чувствовал раздражение. Разочарование, гнев, жажду, вожделение. Ненависть, желание обладать, желание доказать свои притязания. Он относился к Тимоти Лоуренсу, как к частной – его – собственности, на которую будет иметь права абсолютно всегда. Джек смотрел, как его временное тело скручивают – лишь показывая и принижая, но не в попытке причинить боль – и тело это благодарно принимает все, что ему дают. Джек вжимает запястье в свой крестец, чувствуя, как ноют натруженные мышцы, весь сам вжимается в Тимоти позади него, чувствуя его крепкую хватку. Даже если бы Тимоти приставил к его горлу нож, Джек бы сам начал прижиматься к острому лезвию своим незащищенным горлом, чтобы почувствовать, как сладко жжет кожу сталь и как горячо скатывается по шее густая, почти черная капля крови.

Джек заберет у него все, что ему только дадут, и он с жадностью смотрит на происходящее, с той же жадностью вслушиваясь в чужие слова. Тимоти думает, что он способен его пристыдить? Способен его унизить, подтвердив факт того, что он – настоящий Красавчик Джек – умер несколько лет тому назад? В ответ на это он только смеется, смеется, смеется, и его сверкающее изображение на стекле утирает ненастоящие слезы с уголков глаз. Да, он, искусственный интеллект, ему не хозяин, в этом Тимоти был прав. Ведь он, по сути своей, не Джек и никогда не сможет стать им в полной мере.

Тимоти Лоуренс, сам того не понимая, добровольно подписался на то, чтобы стать чьей-то вещью. Чьей-то собственностью, которая будет делать то, что ему прикажут. Это вырублено на его подкорке, это вросло в его нервы и кости, оно слилось с ним в одно единое существо, которые он был и которым стал. Тимоти может повторить эту фразу бессчетное количество раз, но истина так и останется неизменной.

Тимоти – это озлобленная и одичавшая псина, брошенная своим хозяином и слепо верящая до самого своего конца. Не смотря на то, что хозяин ее уже слишком давно мертв.

Когда его отпускают, то он покорно отходит в сторону, на автомате потирая запястье, к которому недавно прикасались чужие руки. Джек улыбается – и губами Риза, и своими собственными – и опускается в свое кресло, вновь закидывая ноги на стол. Если он так хочет заключить новый контракт, то почему бы не дать ему новый шанс? Ведь он был таким хорошим мальчиком сегодня.

– Раз ты так хочешь, тыковка, – издевательски тянет Джек и пропадает с прозрачных стекол. За ним следом пропадает и его голос, выходящий из скрипучих динамиков, следом и из виска аккуратно выскальзывает порт, скрываясь в недрах золоченого трона. – Давай заключим новый контакт. Если в нем будет отсутствовать пункт о ебле, то я сильно расстроюсь, знаешь.

+1



Рейтинг форумов | Создать форум бесплатно © 2007–2016 «QuadroSystems» LLC