Рен не двигается, с наслаждением наблюдая за тем, как мусорщица приближается к нему — неверным шагом, но целеустремлённо. Он видит, как тёмной пеленой окутывает девушку желание смерти. Его смерти. Он не против. Такие, как Рен, живут для того, чтобы добиться абсолютной власти или умереть. Кайло уверен, что все остальные шансы он давно истратил в стремлении к идеальной цели, которой пока еще, увы, так и не достиг. Он заменил любовь, семью, страсть и радость на боль, орден, власть и упоение чужим страхом. Или яростью. Такой вот — чистой, почти без примесей. Яркой и сильной. Настоящей. Без привкуса смертельного отчаяния, с каким бросался на Рена штурмовик-дезертир. Девчонка идёт убивать. Она хочет этого, она верит в то, что сможет. Ай-яй, а что скажет на это праведный мастер?

Апокалипсис. Такое ёмкое слово, универсальное для обозначения бесконечного множества вещей. В христианстве это текст – откровение, со словом же «Армагеддон» оно употребляется в значении конца света или катастрофы планетарного масштаба. У каждого, безусловно, хотя бы раз в жизни случался свой собственный конец света. И здесь уже не до обозначений и терминологии, ведь для каждого человека апокалипсис - свой. Для кого-то это вспышка солнца или разразившаяся вирусная эпидемия, для кого-то всё сводится к нашествию зомби, а для кого-то "Армагеддон" - лишь череда личных трагедий, что сбивают с ног и вышибают из лёгких воздух. Трагедий, после которых нет никакой возможности жить дальше как ни в чём не бывало. Трагедий, из которых не так-то просто выбраться живым и здоровым. Чаще – побитым, истерзанным, с ощущением гадкого, липкого, вязкого на душе. Реже – поломанным настолько, что всё, кроме самого факта выживания, теряет свою важность.

ГОСТЕВАЯ ПРАВИЛА F.A.Q. СЮЖЕТ СПИСОК РОЛЕЙ АДМИНИСТРАЦИЯ

Рейтинг форумов Forum-top.ru

Crossover Apocalypse

Информация о пользователе

Привет, Гость! Войдите или зарегистрируйтесь.


Вы здесь » Crossover Apocalypse » Я тебя ни на кого не выменял [фандомные эпизоды] » To find extraordinary things, go to the ordinary streets!


To find extraordinary things, go to the ordinary streets!

Сообщений 1 страница 10 из 10

1

- To find extraordinary things, go to the ordinary streets! -
Delilah Copperspoon, Slackjaw
[Dishonored]

https://68.media.tumblr.com/4c58261d1d3c8157d4b27c25a2a0b880/tumblr_oglenuaYJ41t6xtc8o1_540.gif

- Описание эпизода -

На улицах города происходит многое: интриги, скандалы, переплетения судеб. Люди - словно тонкие нити, путаются в себе и между собой, создавая единый клубок хитрых жизненных переплетений. И каждая встреча, каждый случайный диалог делают этот клубок уникальным, единственным в своём роде. Что же выйдет, если на улицах Дануолла встретятся те, кто при других обстоятельствах никогда даже не оказался в одном месте в одно и то же время?

+1

2

У нее при себе был простой, но как следует заточенный кухонный «коготок», каким чистят фрукты и овощи, с выглаженной многими руками и потемневшей от времени и работы деревянной рукояткой. Она не была в полной мере одной из тех уличных бродяжек, которых было в достатке на улицах Дануолла, и которые носили истрепанные плоские кепки, сваливавшиеся им на глаза, и плевали на несколько ярдов вперед через щель в зубах. Но уже не единожды она обнаруживала, что снова возвращается в их компанию – драчливых не воробьев, нет, а мелкую свору, злобную пародию на взрослый мир и взрослые компании. Только лучше уж взрослый мир, чем то, что изображал сброд возрастом от восьми и до семнадцати лет. Далила была уже взрослой в свои шестнадцать и все реже связывалась с детским сбродом – хотя бы потому что могла трезво смотреть на вещи. Дети были гораздо страшнее взрослых, в них было больше жестокости – и этой злобы, которой можно научиться только на улицах. Она была всего лишь императорским выблядком, но она тоже умела красиво говорить и умно думать, и она бы назвала это Ненавистью – то, что овладевало всеми, кто рос на улицах. Это было и в ней, хотя на улицах она была только одной ногой, периодически вываливаясь на нее всем телом, если вышвыривали из теплых домов и лавок.
И если бы только она действительно уже принадлежала к взрослому миру! На кухнях и в пекарнях на нее все еще смотрели, как на ребенка, хотя за последние годы она сильно вытянулась и приобрела, как говорили, волчий блеск в глазах. Волчицей она так и не стала – осталась волчонком. Кусалась, брыкалась, визжала, но по-прежнему вызывала смех. А на улицах, в детских стаях, она постепенно становилась еще более чужой. И все чаще на нее смотрели, как бродячие псы смотрят на домашнюю суку, сорвавшуюся с поводка и потерявшуюся на улицах. Хорошо бы. Она бы не отказалась от заботливого хозяина, который окружил бы ее заботой. Она бы тогда… писала. Пока ей оставался лишь уголь на стенах или простыни из прачечных, заменявшие холсты. Но краски, настоящие, хорошие краски – они стоят очень дорого.
Вдовушка, владевшая обшарпанным пабом, в котором по выходным неизменно собирались все местные, иногда даже довольно приличные люди, в очередной раз задерживала плату, а в конце концов выставила ее за дверь, когда Далила в очередной раз завела разговор о деньгах, и теперь ей снова пришлось спрятать аккуратную, пусть и потертую черную с красным кантом форму в укромном месте на берегу реки – до лучших времен. Смешно, но лучшие времена для нее наступали только тогда, когда снова приходилось гнуть спину, тяжело работать и заставлять себя молчать. Вдовушка не любила, когда ей перечили – особенно если перечили всякие острые на язык девицы сомнительного происхождения и еще более сомнительного поведения. Да к тому же несколько раз дававшие клиентам оплеухи. Ну ничего, это был не самый лучший вариант. Несколько раз поработав напрямую с людьми, Далила пришла к выводу, что на кухне ей будет лучше, но повара меняются гораздо реже, чем буфетчицы или горничные, а есть ей хотелось всегда, и было не до выбора. Затягивать пояс было попросту уже некуда: она и так являла собой мечту скорее собаки, чем мужчины, и без того глубоко посаженные глаза запали, а скулы обострились так, как будто о них можно порезаться. Нет, нельзя было сказать, что жизнь в ней держится неизвестно на чем – жизнь держалась очень крепко. Она упорно не желала переламываться, зато вдовушка шутила, что еще немного, и можно будет сэкономить на мужчинах и доплачивать Далиле за то, чтобы она таскала тяжести. Вот уж спасибо.
Но кое-что она все же собиралась сделать, прежде чем броситься на поиски нового места – без рекомендаций с предыдущего, да еще и выглядящая по-прежнему сомнительно. Как следует отблагодарить свою «благодетельницу». У благодетельницы была дочь на пару-тройку лет старше самой Далилы, и добраться до нее было проще, чем до Марго Клиффорд. Милашка Аннабель – вот уж на кого стоило бы обратить внимание, говоря о сомнительности. Далиле пришлось пару раз прикрывать ее от матушки и даже удостоиться тошнотворного обращения «подружка» от этой дуры, а уж найти ее будет несложно: она знала, где Аннабель встречается со своим благоверным – таким же идиотом.
Она ударила Аннабель в шею и в грудь шесть или семь раз, разрывая кривым лезвием кожу – а может, даже больше – когда та ждала своего восторженного воздыхателя. Посмотрите-ка что бывает, когда опаздываешь на свидания! Надо беречь своих возлюбленных, как же так! Если только получится подбросить нож этому идиоту…
Крови натекло как со свиньи. Аннабель бы, наверное, и визжала как свинья, не вскрой ей горло ее «подружка».
Ее заметили, когда Далила скользкими от крови – своей и жертвы – пальцами расстегивала цепочку на шее еще живой Аннабель – не поклонник, нет, хуже. Стража. А ведь только что проходили мимо, и Аннабель не закричала… Проклятье. Далила на секунду или две встретилась взглядом с крупным, даже слишком крупным лысеющим мужчиной – они оба замерли от неожиданности. А потом она все же сорвала с тонкой белой шеи цепочку и бросилась бежать, не успев убрать в карман к остальным безделушкам и сжимая ее в кулаке – как и окровавленный нож. Она совсем не думала ни о том, ни о другом – только бы убежать. За спиной были крики, чертыханья и пыхтенье, как всегда бывает, когда разгоняется такая тяжелая туша. Только бы не поймал. Она быстрая и юркая, она привыкла бегать… если бы она только знала этот район так же хорошо, как и тот, где жила. Каждый поворот мог закончится тупиком, и тогда…
Она летела так, как будто за спиной у нее выросли крылья, ища хоть какую-то возможность резко свернуть, исчезнуть из виду. Мусорный бак – почему бы и нет. Далила вскарабкалась на него и, разве что не ломая ногти, вцепилась в край каменной стены – и перевалилась через нее, не успела сгруппироваться и ударилась о слишком быстро приблизившуюся землю всем телом. Укрытие, хоть какое-то, чтобы она хотя бы могла перевести дух.

Отредактировано Delilah Copperspoon (22-01-2017 21:31:04)

+1

3

Что такое улицы Дануолла? Это бесконечный круговорот опасностей, что поджидают на каждом шагу. Это вопиющая несправедливость и совершенное равнодушие к судьбам людей. Создаётся впечатление, что для того он и был построен, этот город. Чтобы ломать. Расшибать в щепки самых стойких и стирать в прах тех, кто слабее. Этот город выворачивал людей наизнанку, костлявыми пальцами ковырялся в их внутренностях, мозгах и оставлял лежать на обочинах дорог. Темнота была повсюду. А Слэкджов не может вспомнить, как бы ни силился, бывали ли вообще в этом городе ясные деньки.
Что делать, если кроме улиц ты никогда ничего не видел? Выживать. Двадцать четыре часа в сутки. Семь дней в неделю. Каждую секунду быть начеку, глядеть в оба и ждать подвоха. Потому что он всегда имеет место быть. Чуть зазевался – попался вездесущим стражникам. А уж они-то не склонны к состраданию. Им плевать, что ты хочешь есть, что от слабости дрожат руки, желудок сворачивается морским узлом, а в ногах нет сил даже на то, чтобы стоять прямо.
Этот город лишает любой индивидуальности. Стирает лица. Оставляет маски и ярлыки. Вор. Ведьма. Беженец. Предатель.
Над улицами Дануолла не звучат имена. Потому что, наверное, и жителей здесь не так  много. Настоящих. Живых людей.
Слэкджов видел кареты и повозки богатых людей. Тех, кто и знать не знает, что это такое – жизнь на улице. Он видел их лица. Простые и скрытые масками, если в городе проходил какой-то праздник. И может сказать с уверенностью – маски ему кажутся гораздо живее настоящих лиц. Сколько ещё притворства может выдержать этот город? Когда же опустится эта самая «последняя капля», о которой так любят рассуждать зеваки? Он не знает. В какой-то момент он приходит к выходу, что и не хочет знать. Он хочет жить. И ради этого всепоглощающего желания готов на многое. Невозможно бродяжничать и не замарать руки. На тёмных гнилых улицах существует своя иерархия. Свои правила. И если этим правилам не подчиняться – можно пенять на себя.
Ничто, казалось бы, не могло гарантировать хоть какую-то безопасность. Даже начинающая набирать силы собственная банда. Чем больше человек – тем больше ответственность. Ему нужно следить, чтобы все были мало-мальски сыты, довольны и готовы к тому, чтобы время от времени выполнять грязную работёнку. В конце концов, была ли в этом городе другая работа для таких как они?
Но кто бы мог подумать, что в этот конкретный день всё пойдёт по совершенно новому сценарию? Что привычный план будет сорван. И не опостылевшими стражниками, что то и дело суют нос не в свои дела, нет.
Слэкджов торопился, ловко перескакивая через все неровности мощёной дороги, что успел выучить назубок за всё то время, что обитал на улице. Несколько кварталов назад их группа разделилась, уводя стражников от их скромного обиталища. Пока ещё скромного – поправлял сам себя Слэкджов, будучи уверенным, что когда-нибудь его власти на улицах не будет границ, а все враги скорее примут решение примкнуть, чем на самом деле разжигать вражду. Поворот. Ещё один поворот. Тихий закоулок, где он спиной прислоняется к стене, чтобы перевести дух. Он слышал какой-то нехарактерный шум откуда справа, из-за стены. Слышал и грохот мусорных баков. Но не успел придать должного значения – торопился. Стражники вот-вот должны были выйти на него. Хотелось подумать о чём-то ещё, но к его ногам звучно падает тело. Худое, серое. Живое. Тело издаёт характерный после подобного удара стон, а он отчего-то плюёт на собственные правила и помогает телу подняться на ноги. Тянет за собой, потому что торопливые шаги стражников уже где-то совсем близко. Раздаётся лязг оружия. На одном дыхании пролетает витиеватый лабиринт узких улочек, Слэкджов вталкивает всё ещё безымянное тело в небольшой заброшенный двор, сползает спиной по расшатанному деревянному забору, крепко уцепившись за рукав незнакомки. Переводит дух и борется с диким желанием закурить, но, похоже, последнюю самокрутку он удачно потерял в погоне. Поэтому только закрывает глаза и дышит. Сначала рвано и хрипло, потом понемногу успокаивается. Осматривает краем глаза незнакомку. Девчонка на пару – тройку лет младше его самого. Это так, навскидку. Хмыкает. – Я тебя раньше на улицах не видел. Откуда? Как зовут? – его не сильно беспокоит то, что он услышит в ответ. У девчонки есть отличный шанс придумать себе новую личность, если только пожелает. Здесь никто не будет копаться в прошлом. Имеет значение только здесь и сейчас. Ты именно то дерьмо, которым являешься. И улицы приучают принимать этот факт. Гордиться им. Ты то, что ты есть. И это ничто не изменит. Он считает нужным сказать это новой знакомой. – Не имеет значения, что было до. Но было бы неплохо знать, что ты не попытаешься меня прирезать ночью. – весело фыркает, всем своим видом демонстрируя, что слова не нужно воспринимать в качестве нападки. Это всё безобидная брехня. Не больше. Не меньше.

+1

4

Она в свои годы все еще была не очень-то привлекательной – но не слишком страдала от этого. Так даже лучше. Безопаснее. Будь она красивой, она бы точно не выжила. И потому она могла не опасаться хотя бы одного, если попадется страже. Нет, вряд ли они настолько неприхотливы и падки на обтянутые кожей скелеты. Они просто забьют ее до смерти, и все.
Нет, она не хочет умирать. У нее в руке скользкий от крови нож, но, может быть, она еще успеет ударить им, прежде чем его выбьют у нее из руки. Может быть, хотя бы поцарапает, если они будут слишком пьяны или слишком нерасторопны. Но ей так отчаянно хочется жить, что она продолжает нестись вперед и почти взлетает на этот проклятый мусорный бак, едва не выскользнувший у нее из под ног: кажется, ноги у нее дрожали, но сейчас это и не важно. На самой границе сознания мелькнула паническая мысль: как бы сейчас, пока она перелазит через край стены, ее не схватили за ноги и не дернули обратно. Но нет, они даже не успели добежать – а Далила уже мешком муки рухнула вниз, едва успев выставить руки. Мир вздрогнул, земля больно ударила ее, и этот удар отдался во всем теле, но она была готова бежать. Бежать, бежать – куда угодно, пока есть силы, пока есть, куда бежать. Не успев встать, она почувствовала, как кто-то дернул ее вверх, поднимая с земли, и в голове как будто взорвалось: ее поймали! Она попыталась дернуть рукой, но не смогла вырвать ее из чьей-то сильной хватки. Один короткий взгляд из-под растрепавшихся волос, и Далила все же успела заметить, что поднял на ноги ее совсем не стражник – и снова начинается безумная гонка по улицам. И она почти сразу поняла, что окончательно заблудилась, и теперь ей точно самой не выбраться из этого района. То есть, конечно, она сможет выйти, немного поплутав…
Времени на мысли уже не оставалось, ноги гудели, тяжелые, как будто налитые расплавленным железом, а из горла вместо дыхания вырывались рваные, натужные хрипы. Но этот человек, вдруг решивший ей помочь – с чего бы вдруг, она разберется потом – был скорее всего единственным ее шансом сбежать.
Когда они вдруг резко поворачивают – куда? она толком ничего не успела разглядеть – ей хочется только упасть и больше не подниматься. Чтобы и правда не рухнуть, она, не подумав, хватается за руку своего спасителя, а уже потом, заставив себя проглотить собственные хрипы, медленно опускается на землю, прислонившись затылком к забору. Ей очень хочется одновременно дышать полной грудью, хрипеть, кашлять и ругаться, но – мало ли, вдруг это услышат? Далила по возможности тихо ловит ртом воздух, и могло бы показаться, что она на время забыла о мужчине рядом, но нет, почти сразу она убирает тяжелую золотую подвеску на цепочке в карман брюк. Это была ее добыча, и делиться ей Далила не собиралась ни с кем. Была еще одна проблема – окровавленный нож в руке и ее руки, тоже в крови, но он не стражник. Если он не сунул ее в руки страже, значит, и сейчас не сдаст. Зато, может, будет знать, что просто так она не дастся. Может… поостережется? Хотелось бы верить. У нее в карманах было достаточно украшений, чтобы хотеть ее обобрать.
Ох, Далила, Далила! Во что же ты вляпалась?
Стоило мужчине заговорить, как она бросила на него быстрый, опасливый взгляд и попыталась немного отодвинуться, лихорадочно думая, что бы ответить. Никто не любит чужаков. Особенно чужаков, которые приносят с собой проблемы.
– Я… – она все еще не могла отдышаться, и это было удачной возможностью придумать ответ. – Не должна была быть здесь, – что же, в общем и целом, совсем в общем, это очень даже правдиво. Она должна была жить в Башне. – Далила. Меня зовут Далила, – она никогда не скрывала свое имя, если не было действительно нужно. А незнакомец ей поводов не давал.
Он был, наверное, немного моложе, чем ей показалось сначала. Разница между ними была лет, может, в… пять? Десять? По крайней мере, не в двадцать, как она сначала подумала. Хотелось бы верить, что он не так плох. Что хоть кто-нибудь в этом проклятом городе не так плох. Руку с ножом кольнуло и защипало, и Далила почти с недоумением посмотрела на нее, а затем медленно разжала почти намертво вцепившиеся в нож пальцы. Зашипела, перекладывая нож в другую руку: пальцы правой руки были в мелких порезах. Так бывает, когда рука соскальзывает с рукояти во время ударов, а остановить ее было нечему: это же всего лишь кухонный нож. Поморщившись и сжав зубы, она вытерла руку о брюки: плевать, главное, что жива. Она покосилась на незнакомца.
– Обычно я не шатаюсь по улицам, но… – она покачала головой и снова сжала зубы на несколько секунд. – Я работала в одном пабе, и хозяйка выставила меня за дверь без гроша в кармане. А потом я нарвалась на этих.
Она избегала смотреть своему спасителю в глаза, хотя бы потому что не говорила всей правды – но что тут вообще скажешь? Что она была зла и решила отомстить, поэтому как дура вляпалась в неприятности? Да уж, вот после этого он ее здесь и удавит. Далила попыталась убрать с лица отросшую челку тыльной, не так сильно измазанной в крови стороной ладони и пожевала треснувшую днем и до сих пор саднящую губу.
– Спасибо, – скупо добавила она: Далила уже отвыкла от того, что можно благодарить искренне, когда есть, за что, и потому была немного зла – на себя что ли? – Не понимаю, зачем ты это сделал.

+1

5

На улицах происходит разное. На улицах встречаются люди, которых вряд ли когда-нибудь можно увидеть на праздничных приёмах и дорогих ужинах. И этим улицы прекрасны. Улицы честные, хоть и грязные. Правдивые, как и всё существование. И запятнаны кровью.
Иногда создаётся впечатление, что весь Дануолл стоит на отходах, крысах и гнили. Такие вот столбы, незаменимые и нерушимые, говорящие об этом городе всё, что нужно знать тому, кто никогда в нём не был, никогда о нём не слышал. Если такие, конечно, вообще существуют.  В чём он очень сомневался.
И, что греха таить, на свой страх и риск Слэкджов испытывал неподдельный интерес к тем, кого порой удавалось встречать на улицах. Не тех безликих бродяг и попрошаек, что давно и имени своего не помнят, стерев пальцы в безмолвной мольбе если не на лучший, то хотя бы не совсем страшный исход. Но всех их ждала одна и та же участь – смерть. Смерть в бесконечных коридорах, извилистых, словно хитрый лабиринт, канализаций. От ножа ли между рёбер, от зубов вечно голодных ли крыс – не важно. Итог всегда один. Или два. Если вдруг очень захочется разделить участь пока ещё немногочисленных плакальщиков.
На улицах никогда не знаешь, когда встретишь верного товарища, с которым можно будет выживать бок о бок, а когда наткнёшься на врага. Рассматривая поджарую, немного угловатую и откровенно выделяющуюся из общего окружения девчонку, Слэкджов искренне надеется на первый вариант. Хоть и не рассчитывает на долгое сотрудничество. Улицы всегда останутся улицами.
Собственное сердце колотится, как сумасшедшее после длительного бега. Он ещё совсем не старый для того, чтобы перед глазами темнело от такой ерунды, точнее, он совсем ещё не стар, но тихий хрип всё равно срывается с губ. И хочется верить, что вокруг нет никакой стражи, никаких вечно снующих туда-сюда высокомерных ублюдков, чьё существование вряд ли хоть чем-то лучше его собственного. Краем глаза он отмечает позолоченный кулон, что девчонка быстро, торопливо прячет в карман. Но делает вид, что ничего не видел. Все имеют право на свои секреты, на свою добычу. И в любой другой момент он бы не преминул бы тоже протянуть руки к чужому добру, потому что у него свои обязательства, своя ответственность, что лежит на плечах, у него – ещё десяток голодных желудков, которых нужно кормить, которыми нужно руководить. Иначе он тоже станет безымянным трупом в мешке. Всё на тех же чёртовых улицах Дануолла. А подобная прерогатива его совсем не радует. Но это всё ещё даже ему самому не объясняет такой доблестный порыв и тягу к благодетели.
- Когда-нибудь ты отплатишь мне тем же. По старой дворовой памяти. – не юлит ни разу, всё-таки находя выход, находя вариант, который звучит вполне себе адекватно, но мысли об этом отходят на задний план, потому что он начинает смеяться. Смеяться хрипло, похлопывая себя по карманам, убеждаясь таки, что самая последняя сигарета осталась лежать где-то на мощёной мостовой, одинокая и втоптанная сапогами стражников. – Не должна быть здесь? Дорогуша, никто не должен. Но все мы в одной лодке. – всё ещё посмеивается, услышав подобное, совершенно беззлобно, чтобы худощавая девчонка с изысканным, неподходящим для улиц именем Далила не приняла это за издёвку. – И тут есть всего несколько вариантов. И ни мне, ни тебе не понравится один из них. Я бы хотел сотрудничать, Далила из паба. – хмыкает всё так же весело в усы и кивает на нож в её руке, на окровавленные пальцы. – Я так понимаю, той хозяйке не сошло с рук твоё увольнение, м? – осматривается по сторонам, прислушивается к тому, что происходит за забором, прикладывает палец к губам, призывая к тишине, и осторожно заглядывает в крохотную щель. – Кажется, всё чисто, пойдём. – поднимается и идёт вдоль забора в сторону, противоположную от той, с которой они прибежали.
Возможно, кто-то скажет, что идиотская затея – вести девчонку в своё обиталище. Но у него предчувствие. Интуиция подсказывает, что вполне можно рискнуть. Потому что девчонка не принадлежит улице. Это видно. Она не боится боли, не боится запачкать руки. Это он тоже очень хорошо видит. Но ничего не говорит. Будет ещё время на разговоры.
Кивает девчонке и жестом показывает, что ей нужно следовать за ним. Не отставать и не задавать лишних вопросов. Пока. У стен есть уши. А улицы, как всем известно, никогда не спят. Нельзя знать – подслушивают тебя или нет.
Один поворот снова сменяет другой. Узкие, тёмные, закоптившиеся и вонючие подворотни. Они никогда не вызывали отвращения. Это дом. Дом не осуждают. Дом любят и защищают. В доме должен быть глава. И это единственное, что истинно верно, в чём нельзя сомневаться.
- Надеюсь ещё услышать парочку интересных историй о твоих приключениях на улице. – толкает плечом тяжёлые доски, что скрывают проход в обиталище от не слишком уж зоркого глаза стражников. – Ты же не лишишь меня такого удовольствия?

+1

6

Смешно, конечно, думать, что она может отпугнуть взрослого мужчину коротким ножичком и окровавленными руками – у него на лице было написано, что он видел вещи и похуже, и уж точно худощавая девица с ножом для него не будет угрозой. Далила сама понимала, насколько опасным и шатким сейчас является ее положение: в одну секунду она еще спасенная им девчонка, а в другую – легкая добыча. Она не питала никаких иллюзий на этот счет: сохранность ее шкуры сейчас всецело зависит от расположения духа этого человека. Она должна быть благодарна ему, но Далила просто не может не думать о том, как он опасен, и что он может ей сделать. Она уже давно смотрит на людей, оценивая их: что они могут ей сделать, стоит ли приближаться… можно ли поиметь выгоду. Дануолл и его люди воспитали в ней лживую, изворотливую натуру, через которую порой пробивалась ее настоящая жесткость и нежелание мириться с несправедливостью. Но оценивать и лгать ради собственной выгоды она научилась быстро. Мужчина, выдернувший ее из-под носа у стражи, был ей быстро оценен, и теперь она прикидывала, как далеко можно зайти в своей лжи. Он не просто какой-нибудь законопослушный дануоллец, парень из среднего класса, который ну разве что поколотит, если что – он мог и убить. Он мог запросто ее убить. Поэтому она с готовностью кивнула.
– Я понимаю.
Еще бы она не понимала. Она не была дурой и знала, что за все надо платить. И на улицах даже чистый альтруизм требует ответного действия. В то, что этот человек спас ее, на что-то рассчитывая, Далила не верила ни минуты: она уж точно не выглядела как та, от которой может быть какая-то польза. Она не выглядела так, как если бы у нее были деньги, с ее внешности спрос также небольшой, заставить ее работать – можно было бы подумать, но ведь не мог же он так сразу понять, что от нее будет какой-то толк? Нет, что-то стукнуло ему в голову, и ей оставалось только радоваться.
Она умела подмечать некоторые мелочи – а может, просто слишком хорошо знала этот жест. На секунду Далила заколебалась: у нее при себе еще оставалось несколько сигарет, которые она стянула со стола Марго, когда та ее выставила. В мозгу сразу же всплыла картина, как она уже привычным жестом чиркает спичкой, чтобы дать закурить посетителям бара: потому что они любят таких, молчаливых и предупредительных. Даже если спьяну пытаются лапать – ничего, за чаевые можно потерпеть, хоть Марго и забирала большую часть. Она знает, что нужно делать. Далила вытащила из кармана помятую пачку сигарет и молча протянула смеющемуся мужчине – сигареты после украшений, снятых с Аннабель, были второй ценностью в ее карманах. Но сейчас лишь бы целой остаться, она могла и со всей услужливостью спички достать, если у него своих нет. Она не обиделась, но и сама даже не улыбнулась – было не до смеха и улыбок. Если бы она не была так напряжена, не смотрела на него настороженно, раздумывая, сможет ли улизнуть, она бы подумала, что он хорош собой – как раз как ей нравится. Ее ответы были не очень-то нужны, и Далила предпочитала молчать, но нельзя молчать вечно.
– Я знаю, где и с кем гуляет ее дочурка, – мрачно и скупо ответила она, бросив короткий взгляд на собственную изрезанную, саднящую руку.
Никогда она не могла пожаловаться на то, что у нее был неправильно подвешен язык, но сейчас, наверное, от страха, на нее напало ужасное косноязычие. Знать бы, как себя с ним вести: Далила видела немало людей, которые сперва кажутся добрыми, а потом пытаются ударить.
Почему она не попыталась сбежать? Наверное, из-за того же страха. Ей просто не пришло в голову, что можно удрать прямо сейчас – а ведь никто не тащил силком и не угрожал. Она просто пошла следом, неловкими движениями пытаясь стереть с рук и ножа засохшую кровь – одежду, и так запачканную, было уже не жаль, но здесь явно нужна вода. И старалась держаться к нему поближе, вертя головой по сторонам и напряженно прислушиваясь к городским звукам. И чем дальше они заходят, тем более явная и четкая мысль бьется в ее голове: отсюда она сама точно не выберется.
Посмотрев на открывшийся в досках проем, она бросила на него, а затем и на мужчину то ли хмурый, то ли испуганный взгляд, но пошла вперед таким шагом, каким, пожалуй, сейчас расхаживает по Башне Джессамина. Как бы ни было страшно, надо всегда держаться, не показывать этот страх. Держать голову высоко поднятой.
– Ты все еще не сказал, как мне тебя называть.
В чужом обиталище всегда неуютно, и Далила сунула руки в карманы, сжавшись и прикидывая, как себя дальше вести и чего вообще ждать от этого чудака. Что ему от нее нужно? Без всяких глупых мыслей о постели, потому что она не шлюха, и по ней это видно – просто что ему нужно? Какое сотрудничество?
– Что ты хочешь услышать? – поежившись, она обхватила себя за плечи, глядя по-прежнему хмуро и так, как будто сорвется с места от любого громкого звука или резкого движения. – Мне редко приходится жить на улицах. Обычно есть какая-то крыша. Кладовки, чердаки, подвалы, кухни… – она неопределенно повела плечами и чуть дернула головой, пытаясь убрать с глаз снова упавшую на лицо челку. – Стоит признать, я не та прислуга, о которой все мечтают, – она выдавила из себя кривую ухмылку. – Поэтому часто приходилось менять места.
Тряхнув головой, она шумно выдохнула. Все это было явно не то, что от нее хотят услышать. Кому интересно слушать о том, что она не только бралась за нож, но и, например, обварила лакея в одном из домов кипятком? И уж, наверное, не стоило говорить о том, что, защищаясь, она вцепилась зубами в своего обидчика и вырвала у него из плеча кусок мяса. В общем, то, что от нее одни проблемы.
– Не знаю, что еще. Я быстро бегаю, и моя последняя хозяйка говорила, что на мне можно воду возить. А сюда я и не забрела бы, если бы не дочка хозяйки.

Отредактировано Delilah Copperspoon (20-02-2017 02:29:16)

+1

7

Ожидать можно многого. Ожидать можно вонзившегося ножа, трепетно, аккуратно пробирающегося между рёбер подобно позднему незваному гостю. Гостю, который делает всё, чтобы его не заметили, не обнаружили, но не справляется с поставленной задачей.  Ожидать можно тонны лживых историй, из которых одна будет краше другой. Ожидание не имеет ничего общего с дальновидностью. Ожидание – это лживые представления. И чаще всего человек просто-напросто заблуждается в своих ожиданиях. И платит за подобную оплошность. А некоторым ожидание в принципе кажется чем-то чуждым. Но что одни, что другие - игроки, бросающие кости и затаившие дыхание в азартном неведении - что же сегодня им выпадет на игральном столе под названием "жизнь"?
А ещё случается так, что насколько бы ни казалось логичным одно, человек всё равно поступает по-другому. Будто бы назло самому себе. Наперекор всем доводам здравого смысла и логики. Вопреки тому, как громко даёт о себе знать инстинкт самосохранения. И внутренний голос, который не может замолчать, твердит и твердит неустанно о том, что всё происходящее – большая ошибка, воля случая, которая разворачивает весь привычный уклад в противоположное русло. Что он должен был сделать в самом привычном случае? Правильно, ему следовало бы избавиться от девчонки, чтобы та не создавала проблем. Избавиться, чтобы не забивать голову размышлениями из разряда: «А что, если…?». Потому что ничто не лишает жизни более болезненно чем сомнения. Сомнения укладывают людей под тесак палача. Сомнения и нерешительность стоят дорого. Особенно в городе, который готов урвать от своих жителей жирный кусок плоти, если понадобится. Обглодать до костей. И оставить после себя только безвольный скелет, обтянутый кожей.
На такое существование Слэкджов совершенно точно не подписывался. Более того, старался улучшить жизнь как свою, так и тех ребяток, что присягнули на верность. И если что-то пойдёт не так в их обиталище, только он один будет за это ответственен. Если девчонка принесёт с собой проблемы, он в одну короткую секунду распрощается со своим  положением. Повезёт, если успеет унести драгоценную жизнь в потрёпанных карманах некогда хороших, добротных брюк.
Но почему-то он только улыбается. Улыбается, когда видит, как девчонка рыщет по собственным карманам и выуживает оттуда помятые сигареты. Кивает благодарно, когда одной из них делятся с ним. И на какой-то совершенно короткий абсурдный момент он чувствует себя двенадцатилетним пацаном, что сбегает ото всех в самый дальний, тёмный угол улицы, прячется наедине с собой, чтобы втянуть в себя сигаретный дым. Помнит, как пальцы дрожали, когда он убежал впервые. Помнит, с какой гордостью потягивал первую удавшуюся самокрутку. Но воспоминания рассеиваются подобно полюбившемуся дыму, что сопровождает его и по сей день. Потому что не время. Не место. Нет никакой в них необходимости, по сути.
Замечает, что стоит им только добраться до обиталища, как девчонка тут же сжимается вся, но не от страха – спину прямой держит. Страха он навидался самого разного. Немого, застывшего в мёртвых глазницах. Полоумного. Панического. Затмевающего собой всё. Лишавшего человека мыслить, говорить, существовать. И Слэкджов только посматривает на свою гостью украдкой, обводит взглядом спину, что та держит настолько прямо, что кажется, будто вот-вот – и надломится, не выдержит такого пресса внешнего мира. Но вопреки всему выдерживает. Сегодня слишком много всего вопреки. Сегодня слишком много негласных законов, отправленных на помойку здравого  смысла. Сегодня, - он точно это знает, - совершенно необычный день. Сегодня что-то повлияет на будущее. Он это чувствует, осязает так, словно это «что-то» находится прямиком в его руках. Запачканных в крови не меньше, чем тонкие пальцы «Далилы из паба». Хмыкает куда-то в усы, внимательно слушая свою спутницу, ведя её через небольшой двор туда, где чувствует себя хозяином – в собственную нору. Игнорирует взгляды тех, кто заинтересован новенькой не меньше его самого. – Что хочу услышать? Всё, что захочешь рассказать. – пожимает плечами и отмечает – прислуга из Далилы наверняка самая ужасная получается. Ну и что?
Это только служит подтверждением того, что порой все играют не те роли, занимают не те места. И потому выделяются. Именно потому их ловит внимательный взгляд. Вырывает из серой толпы одинаковых, смиренных, серых. Далила может быть кем угодно, но только не отчаявшейся серой мышью, нет. Она – хищник. И он чувствует это всем собой.
- С первого взгляда сложно сказать, что это место пригодно для жилья. Но это только на руку, верно? – спохватывается совсем уж лениво, скорее для виду, но потирает ладонь о ткань брюк, протягивает её гостье. – Возможно, мой титул не будет звучать столь же красноречиво как твой, Далила из паба. – позволяет себе ещё одну короткую ухмылку, тут же исчезающую в усах. – Слэкджов. – жмёт тонкую ладонь, что на ощупь кажется совершенно невесомой, практически выдуманной – будто какой-то сказочный паук сплёл её из самого тонкого своего шёлка. Но чувствует силу. И жмёт на равных. Прикусывает кончик сигареты и хмыкает заинтересованно. – И теперь я надеюсь услышать куда более интересные детали твоих уличных приключений. – конечно же он имеет в виду окровавленный нож и ладони, имеет в виду, но не произносит вслух, потому что практически железно уверен в том, что его поймут, как надо: не хватают так нож только ради того, чтобы защитить себя, у таких людей глаза горят другим огнём, такие люди не хотят отнимать чужие жизни. А вот она не такая. И он не такой.

+1

8

Когда-нибудь все это закончится. Когда-нибудь, пускай не сейчас, а через год, два, а то и больше она больше не будет никому прислуживать – у нее самой появятся слуги, готовые угодить ей в любой момент. У нее будет горничная, которая будет помогать ей одеваться, проветривать ее одежду, аккуратно раскладывать по ящичкам ее белье и расставлять на туалетном столике крема, духи и шкатулки с украшениями. Когда-нибудь все те, кто сейчас был готов бросить в нее камень, поклонятся ей и признают, что гнали от себя ту, что заслуживала истинного уважения. Она будет отдавать все свое время своим полотнам – и больше никаких простынь, никакого угля на стенах. Они будут восхищаться ей, обожать ее, боготворить ее, желать ее. Они будут жаждать, чтобы она обратила на них свое внимание. Чтобы она написала портрет одного из них – выбрала одного из этой тупой, безликой толпы и отметила его своей благосклонностью, навсегда увековечив его черты при помощи красок. О, Далила знала, чего хотела от этой жизни. Любви. Признания. Когда-нибудь весь этот мир ляжет у ее ног и преклонится перед ее талантом.
Или она просто умрет.
Она никогда не была наивной, как ее сестра. Далила с самого детства знала, в каком мире живет, и что этот мир может сделать с такой, как она. Сломать ее кости, размозжить, распылить в труху. И еще она знала, что тогда никто о ней даже не всплакнет – теперь уж точно. Раньше ее любила и жалела хотя бы матушка, но теперь Далила осталась одна, и пробиваться в этом мире ей предстояло тоже одной. Она знала, чего она хочет, но пока не представляла, как добиться желаемого – и, как ни стыдно, просто плыла по течению, надеясь, что, когда ей представится шанс, она вцепится в него и не отпустит.
Ей нужен кто-то, кто заметит ее талант – раз. Кто-то, кто даст ее таланту раскрыться – два. Кто-то, кто представит ее правильным и полезным людям – три. Осталось только найти этих людей – вот только она и эти люди явно ходят по разным улицам.
Этот вечер, убийство, бегство и новое знакомство не приведут ее напрямик к желаемому, но, возможно, дадут ей передышку. Она понимала кое-что в людях – немного, должно быть, в силу возраста, но по ее спасителю было видно, что спокойной жизни рядом с таким не найдешь. И ладно. Может, хотя бы на время будут прикрыты тылы – этого уже будет достаточно. Далиле казалось, что силы ее на исходе: она, конечно, уже не ребенок, но все еще не могла быть сильной в одиночку. Наверное, подумала она, никто не может. Даже самые сильные ломаются, если не на кого хоть ненадолго переложить обязанность быть сильным. А может, она сама на самом деле последняя трусиха и слабачка? Она даже на этого человека не смотрит – все больше косится, как будто боится, что прямой взгляд… что? Спровоцирует его, как злую собаку? Она не знает.
Здесь неуютно, потому что теперь путь назад точно отрезан, а что ее ждет впереди, известно разве что Чужому – и, может, этому странному мужчине, спасшему ее неизвестно из каких соображений. А может, он и сам понятия не имеет, что с ней дальше делать. Далила разве что взглядом мазнула по другим мужчинам – и сейчас они все показались ей близнецами, с одинаковыми глазами, одинаковыми носами, и даже роста одного.
Что она хочет рассказать? Да на самом деле ничего. Будь ее воля, она бы замолчала и ни словечка не проронила, но сейчас не ей решать. Рядом с ней идет опасный человек. И внутренним, звериным чутьем Далила сразу ощутила, что если этому не человеку не дать ответы по собственной воле, он вытрясет их из нее вместе с душой.
Снова кивнув (и снова резко, выдавая напряжение), Далила сразу же сощурилась: подобное именование совсем не пришлось ей по вкусу – но стоит ли спорить и требовать, чтобы «из паба» больше не встречалось в одном предложении с ее именем? Не дрогнет ли голос? По крайней мере, рука если и дрогнула, то только в первое мгновение, и совсем незаметно, когда Далила протянула ее своему спасителю, пожимая широкую ладонь. Думая, что это прозвище было со своей историей. Что оно проросло в мужчину перед ней крепче имени, которое ему дали при рождении. И что через пару-тройку лет оно либо будет известно не только тем, кому не повезло связаться с бандитами Дануолла, но и далеким от этого людям, либо навсегда исчезнет среди других имен тех, кто не смог взобраться наверх. Ее пальцам, конечно, сложно сомкнуться на крепкой мужской ладони, хотя она уже давно не ребенок и выросла, и через пару лет растеряет последние остатки детского и девичьего в лице и движениях тела, но хотелось бы верить, что Слэкджов ощутил их пожатие. Она бы хотела верить, что, когда подняла глаза к его лицу, в ее взгляде было что-нибудь стальное… Да не было, конечно. До стали ей еще далеко. В ее глазах могла быть ярость и жестокость. Или, как сейчас, упрямство и что-то, что можно, пожалуй, назвать уважением. И что-то напоминающее ростки будущей жесткости – во всем, начиная от глаз и заканчивая сжатыми губами. Она боится его, это правда. Но она не унизит саму себя, показав этот страх. И она не даст себя в обиду, пусть даже для этого придется драться. И если он хотя бы попробует ударить ее или сделать что-то еще, он узнает, что иногда даже такая заморенная ободранная кошка, как она, может больно кусаться.
Вдохнув и выдохнув, Далила помолчала, покусывая губы и упрямо выдерживая его взгляд. Но прежде, чем рассказать, сначала не просит – просто говорит:
– Я бы хотела помыть руки сначала, если ты не слишком торопишься.
Разумеется, если смыть эту корку, снова проступит кровь из порезов на пальцах, но это не страшно. И, недовольно рассматривая действительно кровоточащие порезы, Далила поморщилась и хрустнула пальцами – не столько по глупой привычке, сколько из-за того, что ей казалось, будто они затекли. А может, она просто подбирала слова.
– Рассказывать на самом деле особо и нечего. Ее дружок встречается с ней… пожалуй, что не очень далеко отсюда, хотя я плохо помню. Я несколько раз прикрывала дуреху, если моя хозяйка спрашивала, где ее носит. Знала, где ее искать. И нашла сегодня. Она всегда была… – Далила на секунду прикрыла глаза и покрутила у виска указательным пальцем. – Так что, кажется, только обрадовалась возможность поболтать, пока ждет очередной встречи – уж не знаю, где там задерживался ее благоверный и почему он не дал ей ключи от квартиры, где они встречаются.
В ее словах плескались желчь и злоба – такая, какая бывает, когда особенно остро ощущаешь собственное одиночество и смотришь на тех, кто нежно воркует друг с другом. Хотелось назвать их идиотами, обоих разом и по отдельности. Хотелось сделать что-то такое… Обида и злость на хозяйку паба, выгнавшую ее, так и не заплатив, смешалась с чем-то совсем мерзким, что, по правде говоря, если копнуть поглубже, Далила сама в себе презирала. Но и с чувствами сладить не могла. Радость дурочки Аннабель отравляла ей жизнь. И сегодня Далила избавилась от нее, отомстив в лице легкой и незлобливой девицы всему остальному миру, радующемуся, пока она пытается просто выжить. Дружба, любовь, помощь, поддержка, справедливость, честность – эти слова были известны им, но не ей.
– И… – она пожала плечами, – я убила ее. Ударила раз пять или шесть. Может, больше – я не помню. Она даже закричать не успела – только пискнула, – ей пришлось глубоко вдохнуть, чтобы продолжить, потому что теперь, когда все закончилось, и Далила вспоминала произошедшее, что-то испуганной птицей колотилось где-то глубоко в груди. – Я сняла с нее несколько побрякушек. И тогда меня заметили. И все. Хозяйка отняла у меня угол и деньги – я отняла у нее родную дочь. За все надо платить.

+1

9

Окружающий их мир – странная штука: простая с одной стороны, совершенно неизведанная – с другой. Дни летят, меняются только числа, и человечеству кажется, что всё вокруг вечно, что оно само вечно. И ничему нет конца. Но осознание, что всё куда сложнее, зачастую стоит слишком многого. Слэкджов уверен, что именно для этого в мире и существуют все печали и ненастья – чтобы люди не забывали, насколько ценно их существование. Но люди забыли. Более того, он уверен – местные обитатели вряд ли вообще способны о чём-либо задумываться: они погрязли в собственных желаниях и страхах, и о том, чтобы хоть иногда шевелить своими крохотными извилинами, не может быть и речь. Наверное, именно поэтому он и верит, что придёт время, когда народ улиц возьмёт своё. Не сейчас, не завтра, не в ближайшие несколько лет. Но когда-нибудь переворот произойдёт. Когда-нибудь богатеи окончательно отупеют, превратятся в жирных, засаленных свиней. И тогда всё изменится. Именно в такой день привычное исчезнет. И настанет новое «завтра». Он надеется это застать и увидеть своими глазами. Возможно, именно поэтому Далила сейчас здесь, в его убежище, а не осталась лежать безымянным трупом в подворотне. Может, именно она – тот самый первый звоночек, которого он ждал. Тот человек, который сможет многое изменить. И пускай она проложит себе путь исключительно из меркантильных и эгоистичных интересов, но за ней пойдут многие, её примеру могут последовать тысячи смельчаков.
Слэкджов весело хмыкает в усы. Коротко, насмешливо. Хмыкает снова и снова, чтобы, наконец, позволить себе расхохотаться, ярко представляя себе расправу, проигрывая в воображении всю ситуацию целиком и полностью: девчонка не проста, как он и ожидал, у неё есть запал, внутренний огонь, который в будущем превратится во всепоглощающее пламя. И он думает про себя, что их пути могут и не пересечься больше никогда, он не увидит, кем она станет и как далеко пойдёт. Но, вполне вероятно, что слухи по улицам разлетятся очень быстро.
Всё в мире строится на выгоде. Если повезёт – взаимной. Не повезёт? Пеняйте на себя. В этом никто не виноват, кроме Вас самих. Мир устроен так, что оторвать кусок нужно быстрее, чем Вам оторвут голову. Всё просто. И Слэкджов как раз пытается оторвать себе кусочек побольше, обеспечить своим ребяткам спокойное существование на те короткие моменты, когда улицы затихают, когда улицы не пытаются убить и втереть их кровь в мощёные улочки. О таких никогда не вспоминают. Никогда не говорят. Он же хотел совершенно другого.
- Вот оно, значит, как. – перед глазами всё ещё стоит живописная картина, он может представить даже траекторию полёта кровавых капель. Жестокость порождает жестокость.
И за всё необходимо платить. «Хозяйка» отплатила за своё свинство и получила расплату в ответ. Таковы не улицы. Такова жизнь. И смеющиеся, праздные дураки порой только и заслуживают, что найти у себя в горле тонкий и быстрый клинок.
- После таких приключений неплохо было бы перекусить немного. – он достаёт бутылку застоявшейся, но чистой воды, чтобы промыть девчонке ладони. Задумчиво наблюдает за тем, как алые ручейки стекают на землю и растворяются в тёмной земле. Точно также и этот город насквозь пропитан чужой кровью. Но сегодня эта кровь принадлежит не им. И это повод для праздника и ликования, который закончится с новым выстрелом, прогремевшим где-нибудь на соседней улице, порох вновь развеется по ветру, донесёт до лёгких сладковатый, приторный запах чужой мёртвой плоти.
Он её не понимает. Он не может понять, даже если бы захотел. Он вырос на улицах и не видел особо той жизни, что гремит яркими красками за поворотом. Руку протяни – обрубят.
Он может представить, что это больно. Боль движет и порождает упрямство, что плещется в чужих глазах, которые смотрят прямо несмотря ни на что. Не согнуть, не сломать. И он хитро щурится в ответ, потому что готов признать – ему бы такой член банды пригодился.
Но понимает, чувствует и знает подсознательно, что он – ступень. У них разная игра, разные цели. Ему нужно построить что-то своё, остаться в истории города и хорошенько навести шороху в процессе. У девчонки, вероятно, всё в голове устроено по-другому. Улицы хороши – здесь никто не станет осуждать.
- Не впервые жизнь забираешь? - жестом указывает кому-то из своих притащить что-нибудь съестное и горячее. Он сам не ел с тех самых пор, когда утром покинул своё логово. Изнурительная беготня по закоулкам жизнь не облегчала.
За всё надо платить. – он повторяет следом за Далилой, смакуя каждый слог. – Мне нравится такая политика. – в этой фразе обещание, предостережение – не кусай меня, и мне не придётся кусаться в ответ. На данный момент, они могут до чего-то договориться, к чему-то прийти. Говоря совсем откровенно, Слэкджов мог бы многому её научить. Научить жить на улице гордо, не пытаясь найти пристанище на каком-нибудь вшивом чердаке. Он знает, что видит перед собой – развей девчонке навыки и получишь самый настоящий бриллиант. Но достаточно практичен для того, чтобы понимать – в какой-то момент выдрессированный клинок может вонзиться и ему промеж рёбер.
Но это всё потом. Сейчас – звон стаканов и запах ужина. Сейчас они в одной лодке. И у него есть прекрасная возможность присмотреться. А потом уже и решить, что со всем этим делать.
- Добро пожаловать на свободу, Далила. – хмыкает в усы, закусывает свежую самокрутку и жестом зовёт за собой. – Поторопись, а то всё остынет.
Бойца нужно кормить. Бойцу нужен кто-то, кто его направит. Он знает по себе, что подобное не забывается. Знает, что и Далила об этом дне будет помнить очень долго.

+1

10

Чего он смеется? Первым ее порывом было подобраться, схватиться за рукоять ножа – не потому что она верила, что сможет отбиться, а потому что с ножом было спокойнее. Но если волчонок смеет скалиться, то он должен понимать, что не всегда его оскаленные зубы будут прощаться, и можно и ответить за дерзкий оскал. Поэтому она каким-то внутренним усилием заставила себя успокоиться, как заставляют порой сесть на место ретивых парней, подскочивших со стула, чтобы броситься в драку. Смеется он над ней или еще из-за чего-то, что слышит? Лучше, наверное, и не спрашивать – просто принять это как есть.
Она очень старалась держать себя так… так, как должно быть правильно. Угадать нужную манеру поведения. Она уже знает взрослый мир и знает, что такие люди, как он, конечно, ценят и ум, но только ум, подкрепленный силой. И значит, она должна быть сильной или хотя бы показать это, и показать гораздо больше, чем у нее есть на самом деле. Но еще она боялась пережать, перейти ту грань, когда смелость и сила превращаются в наглость. Сейчас ей нечем было подтверждать и подкреплять свою уверенность и гордость. Она много слышала о таких, как он – слышала и о том, какие жестокие расправы они могут устраивать: такое и в страшном сне не приснится, что иногда выдумывают во всех этих бандах. Пожаловаться бы хоть себе самой, что вот в итоге ее, нежную, в такую компанию – только кто же ее назовет нежной, если даже сама, даже в мыслях могла только посмеяться над этим словом, но никак не примерить к себе? Нежная, как же. Вот когда не сможет таскать тяжелые мешки, пусть и выбиваясь из сил, когда не сможет весь день быть на ногах и бегать, как будто из железа сделана, а все тело не отзывается болью, и желудок не плачется на дрянную еду, отдаваясь острыми уколами в самое неподходящее время, и когда не будет убивать в порыве злобы – тогда-то, может, кто-нибудь и назовет ее нежной. Зато она не просто видит, но порой чувствует его взгляд – проницательный, цепкий, но пока не угрожающий. И это заставляет задуматься о том, что по какой-то причине ее рассказ его позабавил, и он нашел в этом рассказе что-то, что пришлось ему по нраву. Он даже расщедрился на то, чтобы накормить оборванку, найденную на улице, а этого, Далила, признаться, точно не ждала, потому что у любой доброты есть предел. Постепенно отходя и чувствуя, как ослабевает давление пружины где-то внутри, она снова глубоко вздохнула и обхватила себя руками. Еще и для того, чтобы не выдал желудок, когда она учует запах съестного. И уж наверняка этот человек привык есть пусть не как аристократия в залитых светом столовых, но немало: Слэкджов был очень крепким парнем, а такая крепость держится не на одном лишь напряжении мышц – ее надо еще и кормить.
– Приходилось, – сказала она, поразмыслив. Следовало ли рассказывать, что первый раз она не собиралась убивать, и вышло это в пылу драки и от страха? Хотя он все равно вытащит из нее это, если пожелает. Она пожевала губу и оперлась спиной о стену, не сводя взгляда со своего спасителя. – Это было… – она помолчала, наморщив лоб и вспоминая, – где-то два года назад или немного больше. Я тогда работала в пекарне, и пекарь отправлял меня носить выпечку в разные важные дома. В одном из них я иногда задерживалась на кухне: там была… неплохая прислуга, – а точнее прислуга была по большей части хорошая: там ее не гнали, а одна из горничных принесла костюмчик молодой госпожи, который та подарила ей, и они перешили его на Далилу. Где он теперь был – тот костюмчик? Истрепался, изорвался, испачкался, потому что нежная ткань была соткана не для такой жизни. – И мажордом был… ласковый, – она криво усмехнулась, и глаза загорелись дико и жестоко. – Страсть как любил молоденьких девочек, особенно таких, о которых никто не запретит заботиться. Все норовил погладить, плечом задеть, на колени предлагал сесть, подарки дарил – только я не брала. Заглянул однажды, когда пекарь с покупателями разговаривал… за руку схватил, все просил погладить, – она с насмешливо-злым выражением лица опустила руку и изобразила вполне понятный и красноречивый жест – все еще в деталях помнила, как пришлось трогать его через брюки. – Ну а там чуть на столе меня не разложил. Я приложила его миской по голове, а затем с перепугу добавила еще, когда он отшатнулся.
Ее передернуло. Вспоминать эту мерзость до сих пор было неприятней, чем думать о холодном убийстве дурочки Аннабель. А еще она прекрасно понимает, что тогда ей просто повезло, и она и через пять, и через десять лет ничего не сможет противопоставить здоровому мужчине, так что на самом деле, пусть она все это время и смотрела в глаза Слэкджову, как будто предупреждая его, на самом деле никакой опасности она сейчас не представляла, появись у него желание хоть ногами ее по ребрам бить.
Одно хорошо: пока они друг друга поняли. Она не может сказать этого же о грубой компании, которой здесь заправляет Слэкджов, и если страх к нему ее немного отпустил и перестал ломать, то остались еще эти, все еще кажущиеся одинаковыми. Девчонка, даже костлявая – все равно девчонка для любой мужской компании. Что же, значит, набираться сил сейчас самое время. А еще надо бы поближе держаться к ее спасителю первое время – об этом она подумала неожиданно спокойно и холодно. Оперевшись на стол и из последних сил сжимая все мышцы в животе, чтобы не заурчал желудок, она переборола секундный страх и положила ладонь на предплечье Слэкджова, снова внутренне содрогнувшись от того, насколько его руки были мощнее ее собственных, и насколько жалкими выглядели ее пальцы, чуть сжавшиеся на его руке.
– Ты очень добр ко мне, – она даже не благодарила – просто говорила об этом, как о странной, но данности. – Но ты ведь не за рассказы меня кормишь и не из-за одной доброты душевной. Чего ты хочешь?
Она знала, что скорее всего он не выдумает чего-то такого, чтобы она отказалась, да и уйти отсюда ей не под силу, если он сам не захочет ее отпустить, и по сути выбора нет, но надо было хотя бы знать, на что она соглашалась, пока в упрек ей могут поставить только спасение, а не то, что она, фигурально выражаясь, ела с его рук.

+1


Вы здесь » Crossover Apocalypse » Я тебя ни на кого не выменял [фандомные эпизоды] » To find extraordinary things, go to the ordinary streets!


Рейтинг форумов | Создать форум бесплатно © 2007–2017 «QuadroSystems» LLC