Апокалипсис. Такое ёмкое слово, универсальное для обозначения бесконечного множества вещей. В христианстве это текст – откровение, со словом же «Армагеддон» оно употребляется в значении конца света или катастрофы планетарного масштаба. У каждого, безусловно, хотя бы раз в жизни случался свой собственный конец света. И здесь уже не до обозначений и терминологии, ведь для каждого человека апокалипсис – свой. Для кого-то это вспышка солнца или разразившаяся вирусная эпидемия, для кого-то всё сводится к нашествию зомби, а для кого-то "Армагеддон" – лишь череда личных трагедий, что сбивают с ног и вышибают из лёгких воздух. Трагедий, после которых нет никакой возможности жить дальше как ни в чём не бывало. Трагедий, из которых не так-то просто выбраться живым и здоровым. Чаще – побитым, истерзанным, с ощущением гадкого, липкого, вязкого на душе. Реже – поломанным настолько, что всё, кроме самого факта выживания, теряет свою важность.



Музыка и сама походила на магию, посильнее, чем та, что держала Леголаса вниз головой. Окутывала собственными сетями, разорвать которые было сложнее, чем освободиться от невидимых глазу верёвок. Песня быстро ускользала из памяти, но продолжала звучать внутри эльфа, будто сердце качало по венам не только кровь, но вибрации туго натянутых струн. Удивительно, но она лишала лихолесского принца желания бежать, как только ему предоставится такая возможность. Если вообще она у него появится. Незнакомец был твёрд в своём намерении не дать свободы своему пленнику, и Леголас это понимал. Но цели... читать дальше


Рейтинг форумов Forum-top.ru

Crossover Apocalypse

Информация о пользователе

Привет, Гость! Войдите или зарегистрируйтесь.


Вы здесь » Crossover Apocalypse » Конец пути - начало нового » Руки твои кривые тебе поотрываю!..


Руки твои кривые тебе поотрываю!..

Сообщений 1 страница 11 из 11

1

— Руки твои кривые тебе поотрываю!..  —
Enoch O'Connor & Jacob Portman
[miss peregrine's home for peculiar children]

http://savepic.net/10028981.gif ... http://s020.radikal.ru/i716/1612/5d/c4bc9bbf79b4.gif
Jay-Jay Johanson – Far Away (Radio Edit)

— Описание эпизода —

- Любопытство кошку сгубило. Да, Портман? Придурок.
- Так и убить можно!
- И поделом. Нечего трогать чужие вещи, а тем более ломать!
- Но я нечаянно...
- За нечаянно бьют отчаянно.

Отредактировано Jacob Magellan Portman (04-10-2017 15:14:48)

0

2

David Bowie // I’m Afraid Of Americans

Гомункул дернулся, одним странным неестественно-ломаным движением поднялся на негнущиеся глиняные ноги, сделал пару шагов, мотаясь из стороны в сторону, вдруг замер, как будто его прошил электрический разряд, и рухнул на пол. Голова с топорно сработанным лицом разбилась в мелкую крошку, тело с сухим щелчком треснуло точно вдоль и развалилось на две половины, явив свое содержимое – три истошно бьющихся, все еще прыскающих холодной вязкой кровью кошачьих сердца, пятнающих бетонные плиты темными, как чернила, мелкими каплями. Крупно трясущиеся в конвульсиях конечности скребли пол, выворачивая шарнирные суставы совершенно противоестественным образом, делая куклу похожей на большое раздавленное насекомое. Сердца замолкли, как вышедший из строя часовой механизм, почернели и съежились, оседая тремя сушеными сливами в кашу из вырванных с мясом полых трубок аорт, прошитых толстыми нитями белесых тугих сухожилий и мышечной ткани. Бесполезный органический хлам.
Енох потер слезящиеся воспаленные глаза, чувствуя во всем теле неподъемную тяжесть. Желтый свет ламп, мерно качающихся на тонких шнурах под ползучим студеным сквозняком, прыгал на оцинкованной поверхности рабочего стола, размытыми пятнами-бликами дрожал на мокрой неопрятной куче костей, меха, изрезанных до неопознаваемости органов и прочей требухи, не пошедшей в дело. Все, что осталось от трех кошек, пойманных утром у деревенской окраины, ныне – горько воняющий свернувшейся кровью мусор. Мысль об уборке вызывала тошноту и вытягивала остатки сил, хотелось прижаться горячим от бессонницы лицом к чему-то холодному, хоть к тому же столу, лечь щекой на липкие разводы ушедшей жизни, и пропасть в старом-добром небытии, не похожем на сон, но очень похожем на смерть. Впрочем, это было бы против единственного правила, которое Енох установил сам себе: в его подвале должна быть стерильная чистота, какую строжайше блюли в покойницкой, над которой когда-то, больше столетия назад, располагалась  похоронная контора семейства О’Коннор.
Режущий ноздри запах мутного яблочного спирта вывел сознание из отупелого транса, и Енох поймал себя на том, что полирует тряпкой покрытый тонкой паутиной шрамов металл под немудреный мотив «Трех слепых мышей», тихо насвистываемый под нос. Странно. Раньше за ним не водилось такой привычки. Видимо, сказывается напряжение последних двух суток, которые он безвылазно провел в подвале, под близоруко моргающим светом мастеря из живых горячих тел и холодной глины новую куклу, которой предназначалась особенная, хотя и непродолжительная судьба. Не обычный вывернутый наизнанку детский кошмар с клешнями, куриными ногами и нечетным количеством глаз, в случайном порядке расположенных на маленьком уродливом теле. Нечто простое и чистое, вроде новорожденного ягненка. Нечто, идеально подходящее для шоу, которое никому не позволено видеть, кроме своего создателя и режиссера.
Но он что-то не рассчитал. Пропорция, соотношение, формула, приводящая в гармонию содержимое и оболочку. Осколки его агнца лежали в помойном ведре, два слившихся воедино цикла петли превратились в бесформенное, сочащееся мертвыми телесными соками ничто. И вроде бы ему не привыкать, но то, что еще осталось в нем от шестнадцатилетнего амбициозного подростка, зудело где-то в основании черепа желанием разнести все, что попадется под руку, рыча и плюясь бесконтрольной яростью и обидой. Неудача, оглушительный провал, предательский треск под ногой, уверенно ступающей туда, где раньше была незыблемая твердь уверенности в собственном всемогуществе.
Енох бросил тряпку в ведро с вонючей бурой водой, вытер поверхность стола сухим полотенцем. Милая сердцу и выжирающая глаза хлорная известь давно вышла, Птица обещала раздобыть новой в ближайшую вылазку из петли, а пока в подвале будет пахнуть кислыми ранними яблоками, сивушными маслами и сырым мясом. Едкая вонь формальна собственного изготовления уже лет восемьдесят как втерлась в само его существо и не воспринималась обонятельными рецепторами, зато остальные все еще морщили носы, когда Енох садился ужинать за общий стол, не переодевшись. Возможно, ради разнообразия стоит во время следующего набега на деревню украсть из крошечной лавки местного пасечника несколько восковых свечей, кривых, толстых, темно-коричневых, пахнущих тягучим горьким медом. Однако, какая ерунда лезет в голову... Смыть с рук треклятый спирт, покусывающий свежие, еще кровящие царапины от кошачьих когтей, содрать с себя грязную рубашку и спать, сейчас же спать. Очистить и выварить черепа можно будет завтра, законсервировать легкие и оставшиеся нетронутыми глазные яблоки - тоже.

Портман обалдело моргает, не донеся до рта вилку с кусочком куриного рулета буквально на сантиметр. Над столом физически ощутимо потрескивает электричество, все сидят с очень ровными спинами и застывшими лицами, и смотрят куда угодно, только не на Еноха. Мисс Перегрин медленно поднимается со стула, но прежде чем она успевает что-то сказать, О’Коннор уходит. Без всяких эффектных хлопков дверьми и прочей показухи, это было бы пошлым переигрыванием.
Кукла, которую он принес с собой на завтрак, формально чтобы позабавить младших, безвольно оседает между опустошенным соусником и тарелкой Джейкоба, изогнув длинную жирафью шею, уткнувшись карикатурно-веселым румяным личиком в скатерть и звякнув крошечными бубенцами на рогатом шутовском колпаке. Оливия и Клэр в самом деле пришли в восторг от ужимок и кривляний паяца, скроенного на коленке за пару часов, отвешивающего вычурные поклоны, жонглирующего фруктами, предупредительно подливавшего брусничный морс в стаканы, скакавшего с одного конца стола на другой за салфеткой, перечницей или ножом для масла. Даже мисс Перегрин благосклонно – и очень по-птичьи – кивнула, когда шут осмелел и со всем возможным пиететом подложил в ее тарелку овощного рагу. Но, видимо, это семейная черта Портманов – сперва говорить, потом думать. В целом невинное замечание, глуповатая шутка, которую Енох даже не запомнил, - и домашний чесночный майонез из опрокинутого пинком тонкой кукольной ножки соусника жирными разводами пятнает его футболку, удачно подходящего черного цвета. Холст, масло. Светло-голубые глаза в обрамлении совершенно немужественных длинных загнутых ресниц широко распахнуты, в них океан удивления и обида, утопленная на самом дне расширившихся зрачков. В выражении лица, казалось, мелькает что-то хрупкое и непрочное, по бледным скулам растекаются горячие красные пятна. Енох насладился бы этим зрелищем от начала до конца, не отрывая рассчитанно-равнодушного взгляда, но спектакль нужно было завершить прежде, чем от него потребуют объяснений и, чего доброго, извинений. Свою дозу вдохновения он получил, на все остальное плевать.

Енох едва ли находил поэзию в том, что делал. По крайней мере, в узлах обескровленных бледно-фиолетовых кишок с отчетливым запахом полупереваренной пищи поэзии точно не было. Зато она, пожалуй, была в абрисе острого хищного подбородка, в посадке головы и плавной линии шеи, в матовой белизне тонких рук будущей марионетки, во влажном блеске стеклянных глаз с замерзшей в них каплей чернильно-синей морской воды. Сложный многоступенчатый процесс, граничащий с откровенной алхимией, окольным путем многолетних проб и ошибок привел О’Коннора к пластичному составу, пригодному для изготовления кукол, напоминающих статуэтки из неглазурованного фарфора. За столетие исчерпав все технические ресурсы библиотеки дома странных детей, с помощью столярных изощрений с металлическим подшипниками Енох смог заставить их двигаться почти с человеческой живой грацией. Но на это требовалось слишком много времени и сил, а результат был своеволен и непредсказуем. Куда проще сшить или слепить нечто брутальное и устрашающее и скрасить бесконечный досуг уже приевшимися гладиаторскими боями, вдавив внутрь гомункулов пару мышиных сердец.
Марионетка лежала перед ним в целомудренной бесполой наготе, оттененной складками истершегося синего бархата. Теперь, когда она была почти готова, Енох чувствовал странный трепет, прикасаясь к холодному, восхитительно-гладкому тонкому телу, доверчиво открывшему дверцу грудной клетки, чтобы впустить в себя свежевырезанное птичье сердце. Именно птичье, и скорее всего, хищное. Компактное, сильное, дикое. Идеально подходящее для этой игрушки, которую он, скорее всего, никогда не оживит. Но было приятно вводить себя в неустойчивый эфемерный транс, поглаживая локоны из шелковых нитей, враново-черным облаком разметавшиеся по линялому ворсу, и знать, что вот эта чуть вьющаяся прядка сострижена вчерашней ночью у виска спящего Портмана. Енох неприятно удивлялся сам себе, но был интуитивно уверен, что без этой странной вуду-манипуляции кукла не заработает.
Вынырнув из сонливой задумчивости, он осторожно завернул куклу в бархат и вышел из подвала, плотно прикрыв дверь и оставив ключ торчать в замке – все обитатели дома прекрасно знали, где начинается его суверенная территория, и что туда лучше не соваться без приглашения. Чашка крепкого чая с парой капель бренди против хронической бессонницы ему сейчас точно не повредит.

+1

3

Кошмары не дают покоя даже здесь. В этом доме, в месте где никто никогда не болеет. Джейк решил переночевать в петле пару-тройку дней, потому что отец сказал, что поживет немного с палаткой на берегу. Ночевать в местном пабе юному Портману не хотелось совсем. Слишком не по себе с толпой забулдыг, хоть и понимал краем сознания, что они в основном спят - тут ложатся рано, даже Джейкоб дома в Инглвуде не ложился в десять. А мисс Перегрин как всегда зазывала даже больше, чем на несколько дней. Она и многие другие дети в петле была бы рада если бы внук Абрахама остался навсегда. Джейкоб не был уверен, действительно ли хочет ли этого, но и не был уверен, что это так уж и неправильно. Дома он едва ли был кому-то нужен, ну разве что папе, но иногда он даже в этом сомневался... Наверно, это детско-подростковый эгоизм.
...Так или иначе, Джейкоб решает отправиться спать в петлю. Подальше от гнойника мошенников. Впрочем, в доме тоже укладывались рановато. Порядок, заведенный годами. Но тут было намного уютнее. Возможно, потому что пахло совсем не алкоголем. Казалось, весь дом пропитался уютным ароматом домашнего хлеба, меда из пасеки, на которой трудились пчелы Хью и цветами, выращенными Фионой.
И все же что-то не давало ему уснуть. Может быть, то, что ему отдали бывшую комнату его деда?.. Джейкоб не до конца понимал, радует ли его это или отчасти пугает. Он понял, что вне петли он в разрушенном доме валялся и плакал как маленький ребенок именно в этой комнате, именно на этой постели, думая о том, какой тяжелой оказалась судьба его дедушки.
Когда же ему наконец удалось уснуть, его мучили кошмарные видения - начиная побегами от монстров с щупальцами и заканчивая ужасами войны. Почему-то ему упорно снилось, как на дом все же упала бомба, грохот, крики и пламя. И все погибают. Почему-то даже дедушка здесь и к тому же - молодой. И он все повторяет: "Якоп, какой же ты глупый, Якоп! Проснись! Беги!"... Но Джейк падает вместе с рушащимся и горящим полом, чувствуя фантомную мнимую боль, когда щепки порезают джинсы и царапают ноги...
А затем над головой смыкаются челюсти чудовища.
И Джейк просыпается в холодном посту, но с горящим лицом, тревожно вглядываясь в синеватый полумрак вокруг. Тело подрагивает от холода, странного озноба, и Портман кутается нервно в одеяло.
Самое жуткое - он понимает, что ощущает чье-то присутствие в своей комнате. Здесь кто-то был. Может, и не чудище с щупальцами, висящими из пасти, но кто-то точно был.
Переведя дыхание, он постарался успокоить себя - может, просто мисс Перегрин всегда обходит по ночам своих воспитанников, даже после стольких лет считая их совсем детьми.
Улегшись обратно, он кое-как уравнял дыхание, закрыл глаза и постался уснуть,  все сильнее кутаясь в одеяло. Надо прекращать быть такой трусливой мышкой...
***
Завтрак слишком ранний, чтоб и без того дурашливый и иногда резкий, Джейкоб как следует соображал, что несет. А сегодня он еще и не выспался и ощущал себя чертовски усталым. Поэтому он даже сам не понял, что он там ляпнул О'Коннору насчет куклы-шута. Дурацкая шутка тут же вылетела из его собственной всклокоченной головы.
Еноху явно не понравилось, и кукла молниеносно отомстила: пинок легкой разудалой ногой - и белый жирный цветок, пахнущий чесноком, распускается на черной футболке Джейкоба. Заставляя замереть с приоткрытым ртом и вилкой в руке. Все замирают за столом, но на Еноха смотрит только Джейкоб с самым дурацким лицом, на какое способен.
А потом Енох молча встает и уходит, и Джейк провожает его ошалевшим взглядом болящих от бессонницы глаз.
Аппетита больше нет, но он не знает, что вообще делать. Однако выход находит Бронвин, которая, видимо, считает се заместителем мисс Перегрин. Прежде, чем даже Птица успела соориентироваться, мисс Брантли зовет гостя и уводит к нему в комнату, приносит чистую рубашку на смену, а испачканную черную футболку забирает с собой и уходит.
Не успел ошарашенный и заторможенный сонливостью Джейк встать с кровати, как заходит Птица. Мисс Перегрин заметила его кошмарные синяки и строго отозвалась о том, что мешки у него как у Еноха. После чего посоветовала выпить травяной чай ("мисс Фрауэнфельд выращивает прекрасную мяту, ромашку и шалфей, это поможет вам спать бнз кошмаров и не лепетать нечто странное, дабы не стввить себя в неловкое положение!". Судя по всему, она была немного рассержена не только на Кукольника, но и на зарвавшегося гостя) и отоспаться днем. Спустившись с ней на кухню, по дороге стыдливо краснея, он за чаем обещал, что извинится перед мистером О'Коннором и ему самому действительно неловко. Мисс Перегрин смягчилась, но с легкой улыбкой посоветовала не соваться к Еноху, пока Джейк не окажется в более отдохнувшем состоянии и более здравом рассудке.
Джейк покивал и отправился снова в комнату.
***
Травяной чай из цветов, выращенных Фионой, действительно помог ему уснуть быстро и поспать без страшных снов.
Но было одно "но" - проснулся Джейкоб уже к позднему вечеру, и теперь было совершено не понятно, какого черта делать ночью.
Но зато Портман набрался нелепой и в чем-то трогательно-детской смелости, чтоб пойти к Еноху "на ковер".
Джейк бывал резким и наглым, но он был и совестлив, сентиментален, не любил насилие и грубость.
Почему-то Джейкобу не приходило в голову, что переться почти что ночью в мастерскую такого мрачного и не предсказуемого человека, как Енох О'Коннор - самоубийство и дичайшая, смешнейшая глупость.
Спотыкаясь в полумраке подвала, Джейк озирался, но никак его глаза не хотели привыкать к темноте этого места. Впрочем, покопавшись в карманах накинутой на рубашку толстовки, он обнаружил свой сотовый. Позвонить здесь, конечно, было невозможно. Но зато в мобильнике была функция фонарика. Оным парень осветил помещение - то, что Еноха тут нет, Портман  понял сразу как вошел, посему пока решил просто оглядеться.
Банки с сердцами и другими органами все еще вызывали у него волну ознобной дрожи, хотя едва ли сказать можно, что он ощущал отвращение и брезгливость. Скорее, это был мистический благоговейный ужас.
Обведя фонариком все вокруг, Джейкоб уставился на стол. На нем лежала очередная кукла. Юноша осторожно поднял ее и стал рассматривать ближе. Это создание еще явно не было закончено, но изготовлялось с особой аккуратностью и трудом. Отточенные изящные детали, ее линии завораживали взгляд. Но Джейк вдруг заметил волосы. Черные. Настоящие, человеческие. Едва ли он сразу догадался, но сердце вдруг в тревоге забилось скорее.
Внезапно послышался шорох и скрип, что-то легкое упало с одной из полок, касаясь плеча Джейка, и прежде, чем он понял, что это всего лишь маленький лоскуток ткани - он вздрогнул со сдавленным охом, не сумевшим перейти во вскрик, подскочил и запнулся об ножку стола и, хватаясь за него, уронил и куклу, и свой телефон. Первая жалобно звякнула повредившейся головой, а второй расстался с задней крышкой и аккумулятором. Если телефон еще можно починить, то за куклу  Джейкобу придется извиняться до конца жизни. Впрочем, скорее всего, этот самый конец жизни настанет раньше, чем неуклюжий растяпа Джейк Портман успеет вообще рот раскрыть.
А пока он беспощно озирался в темноте, боясь при том повернуть даже лишь голову, не то что еще как-то пошевелиться...

+1

4

Мисс Сапсан – мудрая женщина. Иногда Енох ненавидел эту мудрость, например, когда директриса не стала требовать никаких объяснений, не стала читать нотаций, не сказала ни слова о том, что произошло за завтраком. Просто встретилась с ним взглядом, когда О’Коннор, с трудом оторвавшись от работы, выбрался из подвала на пару минут и столкнулся с ней в коридоре первого этажа. Она всё понимала. И это было самым худшим из того, что она могла сделать. Енох опустил глаза и поспешил убраться от этого взгляда, под которым он чувствовал себя прозрачнее, чем колба с законсервированным в формалине сердцем. Она слишком хорошо знала их всех.
Но гораздо чаще Енох благодарил почти безграничную Птичью мудрость, пусть только мысленно. Прямо сейчас он ей даже удивлялся, глядя на Хью, который напоминал странного святого, покровителя пасечников, в гудящем подвижном нимбе из пчелиного роя, вот только святые вряд ли так же лихо закидывали в рот стопку бренди, на гусарский манер – со сгиба локтя. Он же научил этому эффектному трюку его, Еноха, и Милладра, с которыми делил тайну трехлитровой бутыли темного стекла, спрятанной в паутиново-пыльной глубине шкафа с маринадами. То есть тайной это было для младших и девочек, но никак не для мисс Сапсан, однако она не торопилась разоблачать начинающих пьяниц, прихвативших свой трофей во время одного из набегов на многострадальный «Тайник священников» и периодически прикладывающихся к нему в строгой мужской компании. Потому что, да, Птица – мудрая женщина. Лучше так, чем пойти в деревню и надраться тем невыразимой мерзости пойлом, которое местные могут предложить несолидным подросткам-сиротам за несколько монет. Формально контроль в ее железных когтях, но если не давать слабину там, где она необходима, повторяющийся цикл петли, опустивший их тела в вязкий консервирующий раствор скуки, сведет их с ума.
Миллард неприкрыто рисовался: скрипичных очертаний тонконогий хрустальный бокал для вина балансировал в воздухе с опасной амплитудой, раскачивая свое содержимое оттенка (по выражению Хью) «летний закат над горящим пабом», подходя к самой грани небытия, отважно заглядывая туда изящной головкой и тут же отступая, оставив на полу пару драгоценных пахучих капель. Хью неодобрительно сдвинул брови, Енох поддержал его отточенным годами тренировок тяжелым взглядом исподлобья - растрачивать их общее сокровище на дешевую показуху было, мягко говоря, не очень умно.
- Или пей, или проваливай, Наллингс. – Хью взял свою стопку, демонстративно аккуратно плеснув туда бренди и походя отщелкнув ползающую по ее граненому боку пчелу. – Дэвид, иди к черту, это моё.
- Дэвид? Как мило. – Енох, обычно не упускавший случая пройтись по идиотскому таланту Апистона, сейчас находился в состоянии разморенного благодушия, насколько это состояние вообще было свойственно его организму. Итог нескольких бессонных ночей дожидался его внизу, белея в темноте гладким матовым совершенством, несколько завершающих штрихов – и... Что дальше, он не знал. Но все его труды точно не были напрасны. Даже если он не станет оживлять куклу и откажется от идеи устроить себе изысканное и извращенное шоу... Не так уж и важно, главное – это покалывающее самые кончики пальцев возрожденное ощущение собственной силы, энергия, сравнимая с электрическим током, покорная, как инструмент в умелой руке, и бурлящее на огне вдохновения варево идей, густое, насыщенное, пьянящее... пьянящее как бренди, который Хью авторитетно окрестил домашним кальвадосом. – Ты дал имена им всем?
- Именно. Смотри не выпей Себастьяна, вам обоим это не понравится.
Енох только сейчас заметил, что по стенке его почти опустошенного стакана ползает толстая пчела, деловито исследуя пахнущие печеными яблоками остатки бренди, и немилосердно ее оттуда вытряхнул.
- Уже набрался? Что-то они тебя не слушаются.
Вместо ответа Хью вычертил пальцами в воздухе нечто неясное, и пчелы едва ли не перед носом О’Коннора мгновенно сгруппировались в жужжащее и расплывающееся FUCK YOU. Из угла, где сидел Миллард, раздалось фырканье и сдержанные аплодисменты. Енох скривил губы в одобрительной усмешке:
- Недурно.
Обитателям странного дома в это время полагалось видеть десятый сон, только они трое не спали, устроившись на дощатом кухонном полу, среди запахов жареного лука, сгоревшего оливкового масла, хлебного теста, бродящего в огромной эмалированной кастрюле у остывшей печи, мокрой от росы пряной зелени под окном. А за окном - как всегда, яркий огрызок луны, как всегда, свежая зеленая сырость с едва заметной ноткой вечно уходящего лета. Все знакомо до последней мельчайшей детали, все осточертело до зубовного скрежета, и только от обжигающего нутро крепкими оборотами местного бренди еще не тянет блевать.
Енох привалился плечом к косяку, вслушиваясь в живую, полную скрипов и шорохов тишину старого дома, полной грудью вдыхающего ночь сквозь открытые окна, сквозь щели и трещины, давая абсолютную свободу шустрой ватаге мышей-сквозняков, и выдыхая с паром и влагой фантомы быта и жизней десяти странных, навеки въевшиеся в его стены. Или теперь их одиннадцать. Если нелепый янки, внук Абрахама, решит остаться. Все этого так хотят, верно? Ах, мальчик просто копия Эйба, ах, какая удача, какое счастье, Эмма готова сжечь всю петлю от экзальтации, младшие от него не отлипают ни на секунду. Ах, ах, ах. Енох не ревновал. Нет, он, черт возьми, не ревновал. Ни капельки. Еще глоток бренди – и не думать о нем, не думать о чертовом Портмане. Не думать. Работа отвлечет, и ему все равно не удастся уснуть, пока кукла не закончена.
- Джентльмены... – О’Коннор поставил стакан в раковину, доверху набитую грязной посудой, кивнул Хью и Милларду и чуть нетвердой походкой отправился обратно в подвал, по дороге вспомнив, что вообще-то шел на кухню за чаем.

Запах.
Енох не полагался ни на один из органов чувств так, как на свое обоняние. Даже слепой мог бы отлично ориентироваться в доме и окрестностях, проведи он там больше ста лет, слух – штука обманчивая и неточная. Не дойдя пары ступеней до короткого прямого коридора, ведущего в подвал, он замер, как пес, почуявший совсем близко то ли притаившегося в кустах кролика, то ли хорька, забравшегося в курятник. Запах, который он не знал. Ну разумеется... Кретин. Что он забыл здесь посреди ночи? Что он ВООБЩЕ здесь забыл?!
Енох умел двигаться бесшумно. Тем более в собственной лаборатории. Этот болван стоял возле рабочего стола, озираясь, как будто пришел сюда в лунатическом приступе и только что проснулся. И совершенно очевидно – сильно нервничал. Ну и что это?.. Захотел помириться? Отомстить? Пошпионить, пока хозяина подвала в нем нет? Чем дольше Енох стоял в паре метров за спиной Джейкоба, разгадывая шлейф его запаха – душистые садовые травы, мыло для стирки на старой рубашке Эйба, неясный, но приятный свежий аромат, современный парфюм или что-то вроде того, тело, еще теплое от недавнего крепкого сна – тем острее чувствовал инстинктивное желание перегрызть горло чужаку, посмевшему зайти на его территорию.
- Что ты тут делаешь, Портман? – вопреки нарастающей как температура в закипающем чайнике ярости голос О’Коннора звучал спокойно и даже вкрадчиво, идеально маскируя низко вибрирующие полутона, сходные рычанию взбешенного хищного зверя. Попробуй придумать достойный ответ, Якоб. Такой, за который я не размажу тебя по полу слоем толщиной в лист бумаги.

+1

5

Джейкобу давно не было так страшно. Наверное, это глупо... Но это был детский страх. Странное ощущение, но Енох О'Коннор за несколько дней, которые Джейк провел время в петле - внушил парню нелепый интуитивный страх, который дети обычно ощущают перед отцом-военным. Таким, который воспитывает ремнем за каждую мелочь, каждое "неправильное" слово. Казалось бы, откуда.  Ведь отец, Франклин, никогда его не бил... да что там, даже отругать толком не умел. Хоть мать иногда и требовала устроить хотя бы словесный нагоняй. Например, за тот случай, когда в двенадцать лет Джейкоб без спросу взял ключи от маминой машины и въехал в двери гаража... Но Портман слышал истории о строгих родителях от других ребят в классе.
Ну, еще иногда Джейкоб не то чтобы боялся, но не любил вызывать недовольство своей матери. Она была ужасно шумной в моменты раздражения. И когда она злилась за какую-то сломанную вещь и ругала его за неуклюжесть, ему всегда казалось, что разбитая ваза волнует ее куда больше того, что сын мог [а иногда не просто мог, а так и случалось] разбить лоб/колени/нос/нужное подчеркнуть. Она никогда, конечно, не говорила, что всякое барахло ей важнее, но Джейк уже лет десять не мог избавиться от подлого болезненного ощущения,  что из всего хлама в доме он сам - наименее нужный. Так, декоративный цветок в горшке, типа кактуса, который даже особо поливать не надо [но его зачем-то "поливают" гиперопекой, в коей нет толком нот настоящей заботы, сверх меры... и вполне вероятно, корни давно прогнили]...
И сейчас он, туповато стоящий в темном подвале, ощущал сгусток из двух страхов - как перед матерью когда разбивал уродливую безвкусную старую вазу и как перед образом папаши-тирана, на который его собственный отец никогда похож не был.
Глаза частично привыкли к этому мраку, и он сумел разглядеть лежавшие на полу части телефона, поднял их и попытался собрать телефон обратно.
И тут раздался голос хозяина подвала:
- Что ты тут делаешь, Портман? - Енох говорил настолько спокойно, что это, казалось, делает его еще больше похожим на папашу с армейским прошлым.
"Джейк, перестань выдумывать какой-то бред! Тебе же не пять лет! Даже если ему черти сколько реальных лет, он никакой не папаша и не будет относиться к тебе к несмышленышу. Уж скорее рожу тебе разобьет, чем даст по заднице!" - пытался внушить себе Джейкоб, нервно кусая и без того вечно потресканные губы. Тем не менее, он продолжал чувствовать себя пятилетним дурачком, которого вот-вот поставят в угол и в нем же и выдерут как сидорову козу.
Надо было дождаться утра. Потому что теперь к извинениям за идиотскую шутку, которую сам забыл сразу же как выпалил, теперь еще придется добавить извинения за то, какой он, Джейкоб Портман, неуклюжий полудурок.
И теперь еще он чувствовал себя мышью или кроликом, который сам залез в нору хорька_лисы_удава. Шумно выдохнув, парень снова нервно сглотнул и натянул идиотскую виноватую улыбку.
- Ты, наверное, не поверишь, н-но я пришел извиниться за то, что ляпнул утром. Я сам не знаю, зачем сказал это, и мне действительно стыдно. Правда, похоже, мне стоило подождать утра, а не переться с-сюда в такой поздний час. Но просто днем все так суетятся, и поговорить спокойно едва ли получилось бы. Хотя ты н-наверно и говорить со мной о чем-либо не особо заинтересован, - Джейкоб тараторил скороговоркой, как всгда, когда слишком волновался. В другой ситуации он бы сейчас, как в дурацком каком-нибудь кино, пролепетал бы что-то типа "пожалуй, я зайду позже", но обострение совести не позволяло ему. Он обязан был извиниться и за поломку куклы. К этому моменту он как раз собрал наконец-то свой чертов телефон и осветил пол перед собой, готовясь как последняя "принцесска", патетично упасть в обморок, который до конца жизни останется несмываемым пятном на его репутации. Выдохнув, он снова облизнул губы, наклонился и быстро-быстро собрал части сломанной изысканной игрушки.
- П-прости, я жуткий остолоп, неуклюжий слон. Н-но я не специально. Я не хотел ломать, просто услышал шум и... уронил... я помогу починить, я достану материалы, какие скажешь, я... Но я правда случайно. Но... она очень красивая и аккуратная. Ты... такое мастерство, - Джейкоб запнулся и заткнулся неожиданно даже для самого себя.
А потом съежился и зажмурился, готовясь к любой каре - словесной или физической. О, боги, да он готов был даже подставиться под руку О'Коннора сам. Только чтобы уже кончилось ожидание и знать, какая судьба постигнет его за такую неуклюжесть и безтолковость.
Он был сейчас идеальной добычей для любого хищника. Ешь - не хочу.
Возможно, потому что... ощущал безоговорочную власть этого странного человека над собой?..
Он чувствовал себя жутко мерзким, хотя не понимал почему, он чувствовал, как его кроличье сердце бешено колотится. Чувствовал, как ноги подгибаются и каменеют, затекают, отнимаются. Потому схватился обеими руками за край столешницы... Стараясь не падать все-таки в обморок. По крайней мере, покуда ему не съездят кулаком по лицу. Или ребрам...

Отредактировано Jacob Magellan Portman (09-10-2017 15:13:44)

+1

6

Alice 2 feat. Heppner // In My Life

Портман бормотал что-то бессвязное, говорил и говорил, запинаясь и заикаясь, его голос звучал как натянутая до болящего, ноющего звона струна под сильным ударом ладони, прыгал мелкой стеклянной дробью по полу, закатываясь в черные сквозистые щели между досками, под стеллажи, отскакивал от банок с анатомическими образцами... Енох его не слушал. Изуродованная кукла, схваченная трупным окоченением в вывернутой позе жесточайшей морфиновой ломки, пребывала в удивительной гармонии с держащими ее полупрозрачными фарфоровыми пальцами, скованными запоздалым холодом предельной осторожности. Тонкая яичная скорлупка черепа раскололась, рассыпав гранатовые бусины сушеного волчеягодника, левая рука оторванной паучьей лапкой беззащитно белела в жидкой табачной темноте под столом, ребра покрылись трещиноватой корой, похожей на застарелую накипь. Этот бескомпромиссный материал не прощает ошибок, не дает шанса что-то исправить, и малейшее, не выверенное до хирургического автоматизма движение способно стереть многие и многие часы филигранной работы в пыль, оставив только не находящую выхода ярость и острые иглы спазмов в сведенных судорогой мышцах спины. Вырванная из чужой груди жизнь не продлевает век этих невероятно своевольных существ, летящих на чужую теплую кровь как осы на медовую сладость. Хрупкие, умные, жестокие эльфы. Он делал их очень редко, и едва ли хоть одна кукла прожила дольше суток. Если им некого было терзать, они выдумывали самые изощренные и уточненные способы самоуничтожения, удивлявшие даже самого О’Коннора.
- ... я помогу починить, я достану материалы, какие скажешь...
Кажется, Енох слишком долго разглядывал куклу в руках Джейкоба, чувствуя странное оцепенение, отменяющее необходимость дышать, сгустившее кровь до консистенции тыквенного супа и схватившее крепким скрипучим инеем каждый мускул. Слова горстями ударялись о его мозг, не проникая смыслом внутрь сознания, оставляя на его поверхности рябь тающих отзвуков. В тоне Портмана слышалось неприкрытое отчаяние и обреченность. Нет, определенно в его пустой бестолковой голове не было никакого дурного умысла – нужно быть слепым и глухим, чтобы не распознать откровенный страх на изнанке многословных извинений. Джейкоб его боится. И практически этого не скрывает.
Еноху отчего-то стало смешно. Стряхнув с плеч каменное напряжение, быстро слизнув ухмылку с треснувших уголков губ, он медленно сделал шаг к Портману, которого, похоже, вот-вот хватит удар, и бережно взял из его рук разбитую куклу, на мгновение обжегшись о заиндевелые пальцы-ледышки. Не поднимая взгляда, ничем не выдавая осведомленность о самом факте существования Якоба в одной с ним реальности. Подойдя к столу и расправив складки на смятом куске бархата, он завернул в него останки куклы как в погребальный саван, и застыл в неподвижности, опершись ладонями о студеный металл. Место эмоций занял плотно спрессованный рафинад пустоты, неподвластный желчной кислоте бешенства, притупляющий мыслительные процессы, но странным образом резонирующий и усиливающий пульсацию седьмого, восьмого, двадцатого чувства где-то между ребер.
Секунды молчания падали между ними с тяжелой сытостью топленого воска, застывая на половицах мутными сгустками. Оба были неподвижны, и Енох всем своим существом впитывал эти горячие электрические потоки выстраданного ожидания, волнами исходившие от Джейкоба. Он мог бы уйти, но... Мысль, до банального очевидная, все-таки позволила самой прозрачной тени улыбки изогнуть губы О‘Коннора, и пришлось прятать ее под пальцами, изображая задумчивый жест... мгновенно перешедший в короткий замах – и с приглушенным объятиями бархата костяным хрустом марионетка превращается в паззл из осколков псевдофарфора, шелковых нитей волос и металлических зернышек суставных шарниров.
Енох выпрямился, по-прежнему не глядя на Портмана, который стоял, схватившись за край столешницы, совсем близко, обдавая оголенное под закатанным рукавом свитера предплечье лихорадочным жаром, какой исходит от маленького травоядного зверька, выпущенного на этот самый разделочный стол и учуявшего сквозь наслоения формалина и спирта неистребимый горький кровавый душок. Енох залюбовался его жалкой позой, его подрагивающими ресницами, им всем, так откровенно, неприкрыто предлагающим себя для наказания. Дурачок, по собственной воле, пусть и не вполне осознанно, лично для него, Еноха, отодвинувший границы дозволенного с самим собой, готовый принять удар, оскорбление, все, что будет угодно О‘Коннору в качестве справедливой кары. Это было смешно, глупо... и странно. Джейкоб или таким экстравагантным способом желает наладить общение, демонстративно унизившись перед ним, согнув свою гордость в бараний рог ради мира во всем мире, или...
...или в самом деле просто желает быть наказанным.
Оставить его ни с чем, просто выгнав из подвала, бросив безразличное «проваливай». Это было бы сладостно... И – новый раунд веселой игры в глухой игнор и ледяное презрение, медленно, капля за каплей подтачивающий рыхлую породу его душевного равновесия, пока он, наконец, окончательно не сломается... и не сбежит из петли навсегда. Никакая Эмма его не удержит, даже тайны Абрахама, которым будет суждено остаться волнующе-неразгаданными. Хотел ли этого Енох? Трудно было ответить, не ошпарившись о крутой кипяток правды.
Нет. Именно этого он не хотел. А что же тогда ему, черт возьми, нужно?
Портман все так же стоял, сжав помертвевшими белыми пальцами острый край металлической обшивки, зажмурившись, как спасающийся от кошмаров ребенок, и привычные к полумраку глаза О‘Коннора различали проходящую по его телу тряскую заячью дрожь. Это развеселило Кукловода еще больше, однако снимать маску абсолютного равнодушия было рано. Обойдя Джейка по широкой кривой, Енох дошел до дальней стены подвала, вскрыл отмычкой замок на дверце маленького шкафа [ключа от него не существовало в природе] и неторопливо начал перебирать его содержимое, спокойно бросив через плечо:
- Хочешь честно расплатиться за содеянное?
Вот он, предмет его поисков. Тонкий английский хлыст длиной в два локтя, оплетенный черной воловьей кожей, с узким шлепком на конце и жесткой, удобно ложащейся в ладонь рукоятью. Один из трофеев с богатой историей, оставшийся со времен свободных вылазок в настоящее. Вернувшись, Енох взял с соседнего стеллажа керосиновую лампу, зажег ее и поставил на стол, бликующий мутноватыми маслянистыми отсветами. Рядом лег хлыст, так, чтобы Джейкоб мог рассмотреть его во всех подробностях. Не то чтобы Енох всерьез собирался его пороть, но было забавно наблюдать за реакцией этого мальчика из будущего, вероятно, еще ни разу не испытавшего ничего подобного на собственной шкуре. Физическое воспитание – удел таких, как Кукловод, выросший в Ист-Энде среди образцовых католиков, прививающих послушание и скромность пучками молодых ивовых веток и, в особых случаях, тяжелой отцовской тростью поперек хребта. Любопытно, насколько быстро он струсит.
- Я даю тебе такой шанс. Сними рубашку и обопрись руками о стол. – Голос Еноха звучал так, как будто он предлагал своему позднему гостю чашку свежего чая.
Уже готов бежать, Якоб?

Отредактировано Enoch O'Connor (12-10-2017 11:11:35)

+1

7

Джейкобу невероятно стыдно и горько. Мало кому понравится, если некий жопорукий идиот испортит, уничтожит плод кропотливых творческих трудов. Джейкоб хорошо помнил это чувство - когда-то давно, лет в восемь, склеил модель кораблика, без бутылки, а один превредный одноклассник сшиб мальчишку с ног. Случайно. Но потом посмеялся, увидев модель - даже вряд ли понял, что Портман клеил ее сам. Единственный раз, когда Джейкобу достало усидчивости, чтоб корпеть над чем-то. Но какая разница кому? Кораблик треснул, а Кевин доломал, пнув. Больше у Джейка никогда робкое желание сделать нечто еще похожее - не переходило в осуществление. Решимости не хватало, оставалось лишь робко лелеять мечты о прекрасном, да и те со временем растаяли как дым или туман.
Мама оглушила его реальностью раньше - "неоткрытых мест на картах больше нет". А Кевин вконец потопил корабль мечтаний Джейкоба...
Воспоминание мигнуло коротким фильмом перед внутренним взором и вскоре исчезло.
Оставались лишь неловкость, стыд, вина.
И будто катушка ниток, отрезков ниток, - комок страхов.
Страх перед самим Енохом раз - это очень жутко, так долго ждать, ждать хоть слова одного. А твой судья замер и молчит и смотрит невидящим взглядом, будто тебя тут нет. "Обычно в кино после долгого странного молчания - жестоко убивают", - думает Джейк. Нет, конечно, Енох вряд ли его убьёт [интересно, убивал ли он вообще когда-то человека?.. нет, вряд ли]. И, конечно, Портман это отлично понимает...
Но когда Енох забирает из замерзших отчего-то пальцев куклу, Джейкоб чуть вздрагивает. Когда Енох заворачивает свое детище в лоскут бархата, словно в савван - Джейку становится еще больше не по себе. Может и глупо, но в состоянии своего бреда, странной лихорадки Джейкоб думает, что Енох сейчас похож на напрочь убитого горем родителя, вынужденного готовить к похоронам свое дитя.
И убил это дитя своей бестолковостью Джейк.
Наверное, это уже слишком. Это обостренное восприятие, обостренное чувство вины.
Джейк снова вздрагивает, когда Енох размахивается и ударяет свертком об стол. Останки куклы тонко и обвинительно звенят, обращаясь почти что в пыль. Джейк в странном ужасе приоткрывает рот и округляет глаза. Тяжело дышит...
Джейкобу страшно смотреть на Еноха после этого, и он жмурится, еще более судорожно хватаясь плохо слушающимися пальцами за край столешницы.
Джейк слышит его, Еноха, слишком спокойное дыхание. Слышит шаги. И затем голос:
- Хочешь честно расплатиться за содеянное? - спрашивает О'Коннор, и у Джейка почему-то возникает мысль, что тот предложит выпить яд или сделать харакири. [Возможно, это было бы даже немного забавно.]
И Джейкоб открывает глаза. Как раз к тому моменту, когда Енох возвращается к столу и ставит на оный зажженрый масляный фонарь. А рядом кладет некий предмет. При более внимательном осмотрении становится понятно, что это - искуссно сделанный хлыст. Джейкоб не понимает и озадаченно косится на светловолосого угрюмого парня, в серо-зелёных металлически холодных глазах которого, "подведенных" углем мешков от недосыпа читается мрачное удовольствие и любопытство. Джейк глупо моргает, пытаясь понять...
- Я даю тебе такой шанс. Сними рубашку и обопрись руками о стол.
Катушка рваных ниток страха. Два. Джейкоб боится этого хлыста. Это, в общем-то нормально - бояться такой вещи.
Три. А вот это уже, возможно, не очень нормально. Но Джейкоб больше, чем кнута - боится того, что Енох наверняка будет всю оставшуюся жизнь подшучивать над ним, если он спасует. Джейк не хочет прослыть ничтожеством и слабаком.
Поэтому мелко дрожащие руки поднимаются, чтлбы стянуть темную сине-красную толстовку в принт, напоминающий "шотландку". Не глядя на Еноха, Джейкоб смотрит сквозь него со странным отрешенным выражением лица, расстегивает пуговицы на рубашке и стягивает и ее. Выдыхая в студеный полумрак подвала, Джейкоб молча поворачивается и опирается ладонями на стол.
Я не убегу. Но хватит ли тебе решимости показать, что не шутил и занести хлыст надо мной?..

+1

8

Енох наблюдал из-под отработанной годами маски абсолютно лишенного смысловых оттенков безразличия, как Портман медленно тянет «молнию» на толстовке вниз, расстегивает пуговицы на рубашке непослушными и очень бледными, как будто обмороженными пальцами, и прилагал немало сил, чтобы не выдать, насколько он удивлен. Якоб принял его условия. Этого Енох не ожидал. Нет, ему полагалось в ужасе сбежать из подвала, а потом прятать свои слишком голубые девчачьи глазищи от прямого взгляда, избегая сталкиваться с О’Коннором даже в обществе других странных детей. Однако... Что это? Неужели проявление характера?
Черт... Енох хотел его страха, его стыда, его унижения, его ненависти [особенно к самому себе]. Пусть этот заяц-янки шарахается от тени лисы-Кукловода, пусть боится его еще, еще сильнее, пусть думает, что О’Коннор – извращенец с больной фантазией и нездоровыми наклонностями... Пусть держит его на расстоянии, отталкивает, не подпускает к себе. Потому что...
Давай, будь честен с самим собой.
Потому что тебе хочется нарушить границу его личного пространства, неважно, зачем и каким образом. Просто хочется безо всяких веских причин.
И это бессмысленное желание, до того не выраженное в слова и остававшееся за пределами осознанности, приводит Еноха в бешенство.
Ты получишь свое искупление, Портман.
По худым острым плечам Джейкоба рассыпаны мелкие акварельно-бледные родинки – навязчивый дар знойного и полумифического американского юга. Узлы позвонков на хребте, дуги ребер, ходящие под молочной кожей лопатки – действительно как дикий заяц, тощий, длиннолапый, пружинно-скрученный, источающий почти осязаемые волны нервного жара. Замерший в ожидании, еще не зная, каково это, готовясь встретить гладкое плетение кожи деревянным напряжением мышц. Его определенно ни разу не пороли. Но он согласился терпеть. Весьма любопытно, ради чего...
Енох неподвижно стоял там же, в нескольких шагах, разглядывая его и ничуть не скрываясь – своей безоговорочной молчаливой покорностью Джейкоб дал ему это право. Острая кромка обшитой металлом столешницы упиралась в ладони, и если надавить с достаточной силой, легко могла войти в мякоть до сухожилий, почти не встретив сопротивления. Это ни к чему. О’Коннор неторопливо преодолел разделяющее их расстояние и с бесстрастным автоматизмом инструктора, обучающего новичка, сменил позицию Джейкоба на более устойчивую и безопасную, согнув неподатливую от напряжения тонкую руку и заставляя немного прогнуть спину, нависнув над столом в довольно компрометирующем, но удобном положении. И едва удержался от того, чтобы не вытереть о рабочий комбез осевший на пальцах, трепещущий мотыльковыми крыльями призрак тепла его тела и беззащитной гладкости кожи на локтевом сгибе, с упирающейся тугой жилой, которую так и хотелось передавить, перекусить между клыков...
Нет, нет, это лишнее. Черт...
Убить живое существо, освежевать и выпотрошить, разложив на аккуратный обескровленный паззл по банкам с домашним формальдегидом, - это легко, привычно, почти рутинно. Причинить боль, не сломав, без необратимых последствий – куда труднее и интереснее. В этом был вызов самой его странности и своеобразный пряный азарт, в котором Енох сознавался себе с большой неохотой именно потому, что вот он, Джейкоб, готовый принять [почти] все, в густой как остывшая чайная заварка темноте его костлявая грудная клетка заходится на судорожных, вполсилы, вдохах-выдохах, и ощущение власти ударяет в голову куда мощнее любого местного бренди. А необходимость быть осторожным и сдержанным отчего-то только добавляет жгучих перченых нот в этот противоестественный коктейль.
- Ни звука, Портман. От начала и до конца.
Руки Еноха легли на зябко дернувшиеся худые лопатки, с нажимом скользнули по спине вниз, глубоко, тщательно разминая и прогревая мышцы, разгоняя по бледной коже горячую малокровную красноту. Тяжело было игнорировать контраст между теплом своих ладоней и прохладной мягкостью кожи Джейкоба, одновременно жестко массируя шершавыми обветренными костяшками пальцев его поясницу, но Енох успешно с этим справился. Не стоило допускать разрывы во внутренних слоях неподготовленной к силовому воздействию ткани, даже синяки были нежелательны. По крайней мере, Енох не чувствовал себя вправе отметить Якоба таким долгосрочным образом. Рубцов не избежать, но это нормальные последствия, пройдут максимум за сутки. О’Коннор с постыдным облегчением отдался знакомой рабочей отстраненности, когда духовное содержимое физической оболочки под его знающими руками не имеет никакого смысла, остается только изученный за столетие белковый механизм, набор отлаженных элементов, система идеально выверенных математических последовательностей.
Убрав руки со спины Портмана, Енох дотянулся до рукояти хлыста и сделал шаг назад. Еще раз окинул жадным до деталей взглядом его фигуру, очерченную тусклым ореолом света от лампы, с матовым лаком теней под выпирающими костями. Коротко замахнулся и уложил первый удар точно вдоль позвоночника, оставив короткую, быстро пухнущую полосу. Тело Джейкоба тут же отозвалось крупной судорогой, выгнулось, инстинктивно уходя от источника боли, но он быстро взял себя в руки и снова замер над столом, дыша тяжелее и громче. Енох не мог видеть его лица и очень об этом жалел.
Новые удары, плотно ложащиеся то под правой, то под левой лопаткой, размеренные, точные, с пронзительным тягучим переживанием каждого миллиметра, расчерчивают спину багровеющими рубцами. Сперва Енох строго дозировал силу, привыкая к тяжести и пружинной отдаче хлыста, но быстро освоился, и вырывал у Портмана едва слышные запретные всхлипы с восхитительной, пьянящей легкостью, чуть меняя угол, пересекая вспухшие сочные полосы, по стонущему, распаренному, открытому болью телу. Пять, шесть...
Терпи, Якоб...

+1

9

Когда дед рассказывал о странных детях,  Джейкоб в собственную бытность ребенком, да и позже - иногда думал, что было бы прекрасно уметь читать чужие мысли или эмоции. Он часто чувствовал себя глупым и думал, что если бы у него была такая способность, то ему проще было бы общаться с людьми.
Сейчас, когда Енох смотрел на него с таким непроницаемым лицом, и это при том, что собирался выпороть [хоть и не совсем так, как мальчишка предполагал сначала] - Джейкоб еще сильнее захотел, чтоб его способностью было именно это. Но похоже его странность состоит в его полнейшей обычности.
Енох слишком хорошо умел "сохранять лицо". Так что не имело значения, может Джейк сейчас это лицо видеть или же нет. На это лице такому простодушному человеку, как юный Портман ничего прочесть не удастся.
По крайней мере,  пока что.
Джейкоб чувствует, как его внимательно разглядывают. И он ощущал себя еще более уязвимым. Это каменное выражение лица О'Коннора адски, практически до потери пульса, пугало его.
Вдруг Енох подошел, коснулся его уверенно и молча, заставив принять несколько иную позу. Едва ли Джейкоб догадывался, что изначально,  возможно, Енох вообще не собирался наказывать его. Но игра перевалила за границу шуток и проверок именно потому, что он сам на то согласился.
Енох отходит... но затем снова приближается.
- Ни звука, Портман. От начала и до конца.
Голос Еноха все так же ровный и строгий. Это будто гипнотизирует.
Джейкоб, конечно же, покорно кивает. Он заворожен чужой властью над собой и оцепенен страхом - даже если бы захотел передумать и вырваться - уже не сможет.
...Енох вновь касается его спины, аккуратно едва уловимо разминает. Портман едва ли понимает, зачем это. У него нет ни капли опыта в подобных  вещах, и он молчит, решив, что раз О'Коннор  делает так, значит, так и надо. Джейк чувствует лишь тепло чужих рук и обственную взволнованную дрожь во всем теле. Дышать почему-то очень сложно.
Наконец, беря хлыст, Енох снова отходит... А потом Джейк чувствует тонкий, обжигающий, хлесткий удар вдоль позвоночника. Возможно, он бы в другой раз вскрикнул - но сейчас у него дыхание перехватило от неожиданности. Рефлекторно он попытался отодвинуться, но потом, судорожно тихо вздохнув, вернулся на место, как покорный_провинившийся. Нет смысла и чести юлить. Он сам согласился быть наказанным. Он обещал терпеть молча. Хотя наверняка не только он, но и его суровый... учитель?.. знали, что совсем уж молчать непривычный к подобному парень не сможет.
...По мере того, как Енох входил во вкус, удары становились жестче и увереннее, - Джейкоб все сильнее прикусывал губу.
Он догадывался, что это будет не очень приятно,  ведь хлыст он видел и пытался представить, насколько примерно такой предмет может впиваться в тушку человека вроде него. Но конечный результат превзошел все ожидания.
Енох уже совсем уверенно, размеренно хлестал его, иногда поперек уже имевшихся следов. Джейкоб послушно обещанию старался не производить ни звука. Получалось погано - тихие всхлипы к его жуткому нелепому детскому стыду все равно срывались с покусанных губ. Единственное, на что надеялся, что Енох не будет его подкалывать потом, сделав скидку на то, что Джейкоба никогда не наказывали подобным образом.
И еще Джейк очень не хотел, чтоб Енох увидел его напуганные лихорадочно блестящие глаза, в которых все же, как он ни сопротивлялся, все же начали собираться предательские слезы. Готовые вырваться на и без того горячие и влажные от невольного жара и пота щеки.
И он продолжал зачем-то глупо жмуриться, судорожно коротко вдыхая и выдыхая студеный воздух подвала, смешанный с запахом формалина. Можно подумать, это поможет.
Джейк уже сбился со счета и два понимал, сколько времени прошло. Но продолжал молча терпеть, лишь пытаясь сдержать всхлипы. Будет очень неловко, если все услышат вскрик, нытье и прибегут сюда.
Сил оставалось не очень много. Сил оставалось очень мало, чтоб и дальше терпеть настолько малошумно. И ему было стыдно за себя и свою слабость. Даже если этот стыд иррационален...
Следующий всхлип против воли вышел несколько громче предущих, и он испуганно вздрогнул, а потом прокусил губу до крови...

+1

10

Цепь – в кулаке, натянута до предела, звенья трещат, скрежещут под напором сдерживаемой силы, рвущейся, мечущейся с кровавой пеной у пасти, как волк, угодивший лапой в силки. Но самоконтроль столетней выдержки не уступает ни миллиметра. Потому что иначе Енох если не растерзает этого доверчивого идиота, не выдавит из него жизнь голыми руками, то... сделает что-то еще, что-то, о чем будет жалеть. Это должна быть просто игра, вышедшая из привычных рамок, жестче, интереснее... Но вместо торжества победителя внутри всколыхнулось нечто черное, глубокое, бездонное, разъедающее себе путь наверх, отравляющее быстрее любого известного О`Коннору яда. Омут кипящей нефти, жирной глянцевой пленкой оседающей на душе, песком скрипящее на зубах желание разорвать, уничтожить, погрузить руки в чужую боль, пройтись пальцами по обнаженным мышечным волокнам, по сочащейся жизнью освежеванной плоти, через тонкие слои подкожного жира, в котором вязнет лезвие, преодолев сопротивление костей – внутрь, в горячее, скользкое, липкое, восхитительное... Внутрь Джейкоба Портмана. Это будет не похоже ни на что другое – дотронуться до него, ощутить биение его агонизирующего сердца в ладонях, пещерным эхом отдающееся в черепе, содрать ногтями пленки и соединительные ткани... Впитывая в себя остро-режущий мускусный запах крови, перекатывая на языке вкус ржавого металла и жирных сливок... Предельно раскрывая его тело себе навстречу.
Удар за ударом, пятнадцать, шестнадцать... двадцать... Узкая спина Якоба каллиграфически расчерчена длинными вздувшимися красными линиями, это очень красиво – на белом, как на холсте, и хочется выводить все новые и новые знаки, которые только они двое могут прочесть. Сила отмерена с алхимической точностью, сочный звук соприкосновения хлыста с кожей – и короткая пауза, чтобы сырой подвальный сквозняк успел лизнуть свежий, пульсирующий болью и жаром рубец, чтобы каждый удар как первый, чтобы новое клеймо проникало в самую глубь, оставаясь там, даже когда тело избавится от следов. Пусть знает, каково это – без оглядки и раздумий вверить власть над собой. Пусть знает, каково это – добровольно отдать себя в руки Еноху О`Коннору.
Цепь обжигает ладонь, стоит чуть ослабить бдительность, гибкое змеиное тело хлыста опускается с тяжестью молота, выбивающего искры из каленой заготовки на наковальне. Вместо жалобного тихого всхлипа из горла Джейкоба вырвался короткий скулёж. Енох замер и опустил хлыст, прислушиваясь к тому, как этот звук резонирует внутри, будто его тело – полая металлическая труба. Захлестывает вязкая волна черноты, душит испарениями, жжет изнутри как соль или хлорная известь.
Еще раз. Вот так.
Цепь разлетается ко всем чертям, рваные выгнутые звенья растворяются в кислотном нефтяном нутре без остатка. Хлыст впивается в исполосованное тело со звуком, похожим на жадное хищное щелканье челюстей или далекий выстрел, и за ним тянется след выплеснувшихся из-под тонкой кожи рдяных чернил. Не слишком глубоко, не слишком слишком, но вот он, наконец-то, неуловимо короткий миг, когда Портман реагирует так ярко, как это только возможно. Так, как хочет Енох. Уже не жалкое хныканье, а полноценный стон максимальной боли, которую когда-либо испытывало это тощее изнеженное тело. Дергается, сводит лопатки как переломанные крылья, дрожит, вскидывает голову, выгибается под хлыстом так, как будто накрепко привязан к этому чертову столу... и не просит остановиться. Не бежит. Принимает даже это как часть своего наказания. Считает, что Енох вправе обращаться с ним вот так.
Нагревшаяся, скользкая от пота рукоять хлыста впивается в ладонь. Пополам режет, кромсает желанием выяснить, где же та граница, за которую Енох уже не будет допущен. А ведь она рядом, совсем немного осталось. Но останавливает что-то, похожее на предчувствие, неопределенное, не имеющее содержания, источника и цели. Волосы под пальцами О`Коннора влажные, мягкие, почти неотличимые от тонких шелковых нитей для вышивания, которым кто-то из девочек заполняет выпавший на их долю бесконечный досуг. И длина идеально удобна для того, чтобы сжать в кулаке, рвануть назад до хруста в шее. Глаза Джейкоба полны непролитых слез, блестящее от испарины лицо горит как при жестокой простуде, нижняя губа искусана до кровоточащих багровых лохмотьев. Невозможно отвести от них взгляд, невозможно перестать думать о том, где вкуснее и слаще – на спине или здесь, со слабой искоркой соли, которую можно ловить языком с заострившихся скул, когда Портман заплачет.
Это ненормально. Совсем ненормально.
Спазм бешенства сдавливает горло ошейником.
Швырнуть этого сраного янки на пол как псину, отправив следом скомканную толстовку. Посмотреть сквозь, будто там нет ничего хоть сколько-нибудь интересного.
- Ты прощен. – И заветное, как плевок на грязный пол: - Проваливай.
Мигрень ввинчивается в ноющие виски, еще немного – и Енох свернет Якобу шею. Или... или сделает что-то еще, что-то, о чем будет жалеть.

+1

11

Джейкобу дурно - нет, не тошнота, еще не хватало - больно и страшно. Пожалуй, так больно не было еще ни разу в жизни. А этот страх можно сравнить разве что с тем, когда он поздним вечером нашел истерзанного дедушку. Страх перед той неотвратимой смертью близкого человека, что все же случилась тогда через пару минут. Страх перед невесть откуда взявшимся монстром, который оказался вовсе не выдумкой.
Зачем он согласился на это все? Он что, совсем дурак?.. или мазохист? Ох нет, едва ли. Как бы ни упирался от одной лишь мысли, чтобы попросить прекратить - никакого мифического удовольствия от порки он не испытывает. Хлыст слишком узкий и при том плотный, он так сильно впивается в кожу, что Портман уже едва может сдержать, нет, совсем не может - сдержать эти дурацкие жалобные звуки сквозь тяжелое неровное дыхание.
Он не позволит себе сдаться. Хотя бы потому, что весь этот дикий страх сковал его. И от боли и странной позы все тело затекло.
Хотя удары попадают лишь по спине, непривыкшему ко всему такому Джейкобу кажется, что высекли всю никчемную его тощую тушку. В горле пересхло и свербит, голова начинает гудеть, словно ее пронзили раскаленным узким клинком. Или это собственные страхи?.. преувеличение?...
Джейкоб дивится этой размеренности, ровному темпу. В разрывающейся голове само собой возникает идиотский вопрос - откуда такой опыт? Кого еще наказывал Енох?..
От этих мыслей, от разгона крови по телу лицо Джейкоба горит почти как если бы Оливия сжарила его физиономию руками... интересно, а что было бы, если бы стихией огня обладал Енох?.. чтобы сделал О'Коннор за эту нелепую оплошность?  Превратил бы в барбекю? Или вообще пропек бы до стадии угольков?
Нет, вряд ли, это уже какой-то бред.
...Сиплый какой-то чересчур протяжный стон срывается с губ. Сколько уже получил? Сколько намерен Енох в целом нанести ударов?.. больше нет сил стоять так. Хоть и не выпрямляется, но Джейкоб сводит лопатки, ежится и неуклюже пытается хоть как-то размяться. Хоть как-то избавиться от капли боли, которая режет и обжигает.
"Да хватит ныть! Ты сам виноват, что ты неуклюжий идиот, который ночью поперся туда, куда не просили, не приглашали. Ты сам предложил помочь чем-то, ты сам хотел прощения. Ты сам разделся и подставился! Так прекрати уже ныть наконец в своей дурацкой жизни", - одернул внутренний голос.
Еще один удар заставляет издать еще один хриплый долгий стон, сломавшийся и оборвавшийся в конце, как раздавленная ледяная корка на луже, запрокинуть голову и попытаться жадно глотнуть воздуха,  которого из-за страха и боли так не хватает.
Енох отчего-то вдруг останавливается. Ему надоело или он просто выполнил задуманную программу?.. Джейкоб чуть заметно вздрагивает, когда чувствует, как Енох кладет ладонь на его макушку. Почти ласково касается отчего-то намокших, всклокоченных темных волос. Джейкоб сам не знает почему, но на миг доверчиво закрывает глаза. Наивный и глупый...
Енох вдруг стискивает его космы и дергает, заставляя еще больше запрокинуть голову. На миг Портман от боли совсем уже зажмуривается, до мелькания белых пятен на черном полотне в его внутреннем обзоре. Но потом он снова открывает глаза, глупо приоткрывая рот, сглатывая ком. Видит, что Енох внимательно разглядывает его лицо. С любопытством, с жадным хищним блеском. С чем-то еще...
Чего Джейк пока распознать не может, его сознание затуманено страхом и болью.
Хотя что-то внутри уже распознало сигнал, что-то очень глубоко внутри.
Джейкоб снова жмурится.
А потом вдруг - Енох хватает его и отталкивает. Швыряет на пол, будто забракованную куклу. Джейкоб сдавленно охает, неуклюже падая на пол, глухо ударяясь коленями. Вслед - летит скомаканная толстовка. Портман только замирает, пока не слышит весьма презрительное:
- Ты прощен. Проваливай.
Енох страшен в полумраке. Он невероятно разозлен. Похож на взбешенного ротвейлера. Вот-вот разорвет в клочья словно кошку или кролика.
Джейкоб неожиданно для себя вскакивает, держа кофту, делает крюк - чтобы прихватить оставшуюся на крвю стола рубашку и, ничего не говоря, дает деру из подвала, спотыкаясь и падая.
Глупый перепуганный кролик...
Вылетев из подвала на первый этаж, Джейкоб замирает возле входа на кухню. Там, кажется,  чьи-то голоса перешептываются. Джейк с трудом натянул рубашку и толстовку на нервно дрожащее после всего пережитого тело, стиснув зубы и едва сдержав еще один всхлип. На подгибающихся ватных ногах он как мог бесшумно поднялся на последний этаж и вошел в свою комнату, закрылся изнутри.
Все тело заполнил жар и спину адски саднило от полученного урока. Ему казалось, что его покусали пчелы Хью. На все еще подгибающихся ногах он подошел к окну и прислонился к нему сначала лбом, а затем щекой. Стекло приятно охлаждало расгоряченное лицо, Джейк прикрыл глаза. Вскоре, правда, он поймал себя на том, что часто и мелко вздрагивает от беззвучных всхлипов. Это заставило его разозлиться на себя, поэтому он поднял руку и прикусил запястье. Несколько раз глубоко вдохнув и выдохнув носом, он кое-как заставил себя успокоиться,  вытер лицо рукавом и сел на кровать.
Что вообще за безумие все это было?.. с самого утра... Нет, с самого первого дня - ну или почти с первого - О'Коннор как-то очень странно смотрел на него. Испытыюще? Оценивающе? Как... на внезапное пополнение его коллекции?..
И Портману сегодня вечером казалось, что в начале Енох собирался скорее просто махнуть рукой и отправить на все четыре стороны. А потом... потом словно прочитал мысли Джейка и решил поиграть, испытать - достоин ли новенький действительно стать частью коллекции.
[Так достоин ли? Почему-то, иррационально, Джейку очень хотелось,  чтобы ответом на этот вопрос было "да", даже после полученного наказания.]
И.... Джейкоб отчего-то хорошо запомнил первое прикосновение к волосам. Слишком мягко. Неужели и правда только для того, чтобы дёрнуть?..
Юноша ощутил, что лицо еще больше вспотело, еще сильнее горит.
О чем он думает вообще?..
Он лег на кровать... чтобы тут же с болезненным шипением подскочить, а потом лечь на живот, лицом в подушку.
Состояние было смутное. Множество вопросов без ответов. Они, как и боль в спине, не давали как следует забыться сном. Но при том он чувствовал себя жутко уставшим, все тело словно налилось свинцом, и попытки обдумывать возможные ответы на вопросы разрывали голову на части.
Проворачавшись около часа в этот сумеречном состоянии, Джейкоб, в конце концов, все же постепенно погрузился в забытье...

+1


Вы здесь » Crossover Apocalypse » Конец пути - начало нового » Руки твои кривые тебе поотрываю!..


Рейтинг форумов | Создать форум бесплатно © 2007–2017 «QuadroSystems» LLC